Птичка, клевавшая чернику, не вернётся на клюкву!
Вино – оно не для пьянства, оно для оптимизма.
У человеческой памяти есть прекрасное свойство: забывать постыдные поступки.
Поначалу он, правда, чуть не сошел с ума, пытаясь постичь, куда его с женами занесло по прихоти Аллаха, но потом успокоился, решив, что иншалла.
Чем меньше человек просит, тем большего он достоин.
Слишком тяжело жить на каком бы то ни было свете, если никому не нужен.
Почему всегда так бывает: надежные неспособны, а способные ненадежны? Загадка природы.
Абсолютная безопасность – такая же абстракция, как линия без толщины или точка без площади.
Безумие не берется из ничего – оно рождается от неотвязных поисков смысла существования.
...С какой стати ты решил, что у Вселенной есть какое-то понятие о справедливости?
Фома люто ненавидел попсовые мотивчики отнюдь не за убогость, а лишь за прилипчивость. Куда там банному листу! Клей.
В жизни надо кому-то верить. Есть люди, которым надо верить. Если не верить, то жизнь теряет всяческий смысл.
Волноваться можно, когда что-то угрожает.
- Волнуются, когда кажется, что есть угроза.
- Это называется - пустые хлопоты.
...а то странное чувство смущения, которое заставляет утопленников погибать, не издав ни звука, а жертв насилия молчать, хотя неподалеку проходят люди. Это чувство стыда перед нарушением каких-то въевшихся в кровь правил поведения, чувство настолько сильное, что оказывается сильнее страха смерти.
Свобода никогда не приходит сразу, в окончательном, порой страшном в
своей окончательности виде. Ее первые шаги сегодня пугают своей смелостью,
но кажутся микроскопическими уже через неделю.
Существует определенный стереотип развития свободы.
Сначала (этот шаг может быть неожиданным для обывателя) происходит
формальный момент революции. Голодные и недовольные выходят на улицу,
потому что рассчитывают стать счастливыми.
И они штурмуют Бастилию. Или свергают русского императора.
Бастилия взята. Революция победила. Всем кажется, что свобода
безгранична - ничего подобного ранее не случалось.
Император превращается в простого гражданина, а в стране формируется
первое правительство.
Правительство тут же начинает подвергаться давлению слева, потому что
ожидание сочных плодов революции сменяется растущим разочарованием.
Революция озверевала, упившись кровью. Диктатура пролетариата
далеко превзошла террор французских якобинцев, но суть движения была
одинаковой. И даже казнь монархов, включая членов семей - знак
революционной трусости диктатур: ибо все диктатуры и диктаторы мира едины
страхом лишиться власти и погибнуть, и страх этот исходит от того, что они
мерят подлость противников собственной подлостью.
Но главное сходство революций в том, что через полгода после их
начала любой человек, попавший в их тенета, в силу того только, что жил в
городе или стране с такой неладной судьбой, с умилением и ностальгией
вспомнит первые недели революции, когда она, как веселая распутная дева,
шла по улицам и полям, а гробы с первыми жертвами несли по центральным
улицам на вытянутых руках и пели скорбные марши. И революция не только
брала, брала, брала, но и обещала дать или даже что-то давала.
В первые дни любой революции раскрываются двери тюрем, выходят на
волю заключенные. Даже карманники в такие дни полагают себя жертвами
политического террора и надевают алые банты. В первые дни революции самые
главные враги народа - полицейские и тюремные стражники. Некоторых из них
убивают. Остальные переодеваются в штатское и ждут момента, когда их
услуги понадобятся снова. Так и случается, потому что раскручивающейся
машине революционного террора необходимы специалисты заплечных дел.
Но упаси Боже попасть полицейскому на глаза революционной толпе в
В России вообще не терпят царских жен, которые занимаются политикой.
Человека надо принимать таким, какой он есть. Иначе растеряешь друзей.
Высокая миссия историка — наблюдать события и трактовать их к пользе грядущих поколений. Нет ничего грустнее, нежели образ историка, служащего лишь сегодняшнему моменту и сотворящего ложь в угоду сильным мира сего.
Все революционеры, как бы они ни вели себя, оправдывают свои дела любовью к народу.
Все сложное состоит из простых вещей.
Это последствия <…> нашего дурного обращения с индейцами. Отнимаем у них землю, разгоняем и убиваем их дичь, срубаем их деревья, истребляем их рыбу, а их самих ни в грош не ставим. Можно ли после этого их упрекать, когда они иногда теряют терпение и платят злом за зло? И их ли это вина, если их мщение порой настигает невиновного?
Это последствия <…> нашего дурного обращения с индейцами. Отнимаем у них землю, разгоняем и убиваем их дичь, срубаем их деревья, истребляем их рыбу, а их самих ни в грош не ставим. Можно ли после этого их упрекать, когда они иногда теряют терпение и платят злом за зло? И их ли это вина, если их мщение порой настигает невиновного?
Ты еще молод, Джордж, и не так уж много испытал в своей жизни. Но, поверь, бывает так, что, вспомнив прошедшее, непременно оценишь его иначе, чем казалось тебе прежде. Не одно несчастье привело к добру…
Попробуй же отыскать тут человека, который, скорее всего, сидит в каком-нибудь овраге и копает золото, не понимая, что при этом закапывает в эту проклятую землю свою жизнь. Тысячи людей каждый день приезжают сюда через горы и на кораблях, и кто же знает, кто они такие и где живут, да и кому какое до этого дело!