«Какая разница между обычной женщиной и ведьмой? Первую еще не поймали на колдовстве».
Не люблю маленьких козлов, которые изображают из себя больших козлов, только потому, что получили немного власти.
Может быть, истинным плодом дерева, запретным для Адама и Евы в тех волшебных сказках, которые в детстве так усердно вдалбывали Гейл родители, было не знание, как утверждала легенда, а сама смерть? Смерть могла взывать интерес у божества, которое было лишено даже сна, присматривая за своим творением.
Большинство жестоких людей, к сознанию которых прикасался Бремен, были глупыми... зачастую поразительно глупыми, а многие усиливали свою глупость наркотиками...
Насилие поднимало самооценку. Насилие уравновешивало все те тоскливые часы, когда они ждали оскорблений или терпели их, бездельничали и смотрели телевизор, зная, что ничто из увиденной на экране роскоши им не доступно...
Гейл любит читать и придаёт большое значение письменному слову, Джереми редко читает что-либо, выходящее за рамки его профессии, и считает романы пустой тратой времени.
Дремавшая Джернисавьен поднимает голову, смотрит на них бесстрастными глазами и не выражает ни малейшего желания пойти с ними. Они оставляют её, сказав, чтобы охраняла дом. Трехцветная кошка моргает, будто удивляясь их глупости.
Вся эта благочестивая болтовня — просто горшок с дерьмом. Все эти небеса, хоры ангелов... горшок с дерьмом. Мы умираем и удобряем землю, как кот Лео на заднем дворе.
Люди делятся на две группы, — перебивает Бремен жену. — Тех, кто думает, что люди делятся на группы, и достаточно умных, которые понимают, что это не так.
Человек так устроен, что ему хочется после себя что-то оставить. Человеку нравится думать, что он чего-то добился и не зря прожил жизнь.
I realized, if there’s one thing a healthy, beautiful, utterly normal boy does not do, it’s fall in love with half of a pair of Siamese twins.
«Чем больше народу мы исключаем, тем больше будет желающих. В этом весь смысл исключительности».
Иногда человеку нужно просто поехать в лес, посидеть у костра, уговорить пару баночек пива в тишине и покое
Когда готовишься к бою, ни один патрон не лишний.
It is, I suppose, the common grief of children at having to protect their parents from reality. It is bitter for the young to see what awful innocence adults grow into, that terrible vulnerability that must be sheltered from the rodent mire of childhood.
People talk easily to me. They think a bald albino hunchback dwarf can’t hide anything. My worst is all out in the open. It makes it necessary for people to tell you about themselves. They begin out of simple courtesy. Just being visible is my biggest confession, so they try to set me at ease by revealing our equality, by dragging out their own less-apparent deformities.
У нас есть преимущество. Нормальные убеждены, что мы таим в себе некую высшую мудрость. Даже какой-нибудь занюханный клоун-карлик, с их точки зрения, очень умен, просто хорошо маскирует свой ум за дурашливыми ужимками. Цирковые уроды, они как совы, которых мифологизируют в холодную, безгрешную объективность. Нормальные думают, наше соприкосновение с привычной им жизнью условно. Мы им видимся как исключительные создания, не подвластные искушениям и порокам, стоящие выше мелочной суеты. Даже наша ненависть возвышенна и благородна в их тусклом, обыденном свете. И чем больше наше уродство, тем сильнее наша мнимая святость.
- И меня вдруг осенило! - Отец понял, что детей тоже можно целенаправленно сформировать. - И я подумал: "Вот он, розовый сад, стоящий человеческого интереса!"
Заставь себя полюбить их. Когда ты рядом, люби их всецело. Если сможешь полюбить их, они перед тобой беззащитны.
Также есть люди, которые чувствуют свою необычность, и она их пугает. Они стремятся к нормальности. Страдают из-за того, что они не такие, как все. Маются из-за своей неспособности слиться с толпой или же убедить себя в том, будто в них нет никаких отклонений от нормы. Это истинные уроды, почти всегда производящие впечатление скучных серых обывателей.
Есть лжецы и похуже врача-шарлатана. Это его пациенты.
Я чувствую ужас нормальности. Все эти наивные простаки охвачены ужасом от своей собственной заурядности. Они готовы на все, чтобы выделиться из толпы.
If you can change, you can also end.
Мне всё равно. Когда тебе не всё равно, от этого только хуже. Поэтому мне всё равно.
Порой шутки начинают жить собственной жизнью