Уже в школе отец подсовывал статьи о пионерах-героях, но их Антон читать не любил: он сомневался, что никого не выдаст, если ему, как пионеру Смирнову, станут отпиливать ножовкой правую руку, и очень от этого мучился.
... Американский психоаналитик, пытаясь выяснить детские комплексы Антона, страшно удивился, узнав, что больше всего ребенок страдал от подобной мысли. И сказал, что теперь понимает разницу между своим и русским народом - по крайней мере, в середине двадцатого века.
В этой стране, чтобы выжить, все должны были уметь делать все.
Первую половину пути думают о тех, кого оставили, вторую - о тех, куда едут.
- Я уже не хочу ни есть, ни спать, ни жить. Ведь что есть жизнь? Познание Бога, людей, искусства. От богопознания я далек так же, как восемьдесят лет назад, когда отроком поступил в семинарию. Людей - тут никто не знает ничего, двадцатый век это доказал. Искусство - я читал Чехова, Бунина, я слышал Шаляпина. Что вы можете предложить мне равноценного?
Так вот: история не является сначала в виде трагедии, а потом — в виде фарса. А часто сразу — в виде фарса. Но этот фарс и есть одновременно трагедия.
Разговоры с дедом почему то чаще всего наталкивали на тему, которую Антон озаглавливал «О тщете исторической науки». Что может твоя наука, историк Стремоухов? Пугачёвский бунт мы представляем по «Капитанской дочке». Ты занимался Пугачёвым как историк. Много изменили в твоём ощущении эпохи её документы? Будь откровенен.
И появись ещё куча исследований – уточняющих, опровергающих, – пугачёвщина в сознании нации навсегда останется такою, какой изображена в этой повестушке. А война 1812 года? Всегда и во веки веков она пребудет той, которая разворачивается на страницах «Войны и мира». И сколько здесь от случая. Допиши Пушкин «Арапа», мы бы и Петра знали по нему. (Впрочем, даже и так знаем.) Почему? Историческое бытие человека – жизнь во всём её охвате; историческая же наука давно разбилась на истории царствований, формаций, революций, философских учений, историю материальной культуры. Ни в одном научном сочинении человек не дан в скрещении всего этого – а ведь именно в таком перекрестье он пребывает в каждый момент своего существования. И сквозь этот прицел его видит только писатель.
Поселили их в телятнике, но обещали землянку - вот-вот должна была умереть ее обитательница, такая же ссыльно-поселенка; каждый день посылали Вовку, дверь не запиралась, он входил и спрашивал: "Тетенька, вы еще не померли?" - "Нет еще, - отвечала тетенька, - приходи завтра".
- Дед, а кто такой Стаханов?
- Да есть один такой шахтер - пьяница и жулик.
- Папа! - укоризненно говорила мама.
- Ну, сама и объясняй, - говорил дед.
Дедова политэкономия была проста: государство грабит, присваивает всё. Неясно ему было только одно: куда оно это девает.
"Надолго-это может быть навсегда. Как говорил папа, время меняет людей, после долгой разлуки можно встретиться уже с совсем другим человеком. А папа не знал, что война меняет людей ещё сильнее."
Яков (милиционеру). Отправьте его куда-нибудь на пустошь навсегда.Милиционер. Ого! А после него и пустоши не будет!..Яков. Ну, в тюрьму!Милиционер. Тоже не годится. После него тюрьму придется ремонтировать.Яков. А куда ж его?Милиционер. Сам износится в своей суете. Чадом изойдет и исчезнет. Ведь не каждый гражданин бывает человеком, товарищ.
Нет, мы не знали ни счастья, ни истины, ни простого удовлетворения от своей работы и от своих страданий. Но мы тоже хотели создать великий мир благородного человечества, и мы чувствовали себя достойными его. Мы спешили работать, мы воевали, мучились и болели, мы устали и умерли...
Яков. Кто же враг человеку?Голос отца. Другой человек.Яков. А кто друг?Голос отца. Тоже человек. Вот в чем тягость и печаль жизни. Если бы против людей стояла одна природа, тогда бы осталась одна простая и легкая задача.
это не вы в пригородном районе кузницу сломали, а из кузницы баню построили? А потом увидели, что кузница тоже нужна, тогда разобрали баню и опять построили кузницу? И так разбирали и строили – то баню, то кузницу, – пока весь материал у вас не истратился в промежутках, и тогда бросили строить – не из чего стало.
А камень этот в фундамент пойдет, железо в переплавку, – глядь и фабрика новая стоит. Ну конечно, если сырья не хватит, то она работать не будет. Неважно – мы подождем и потерпим… (Валяет на землю надмогильный камень). А я здесь силомером буду заведовать либо конфеты в бумажки заворачивать – легкая чистая работа! Туда-сюда, и день прошел, и не уморился, и деньги заработал, и сыт по горло: везде же знакомство: и на кухне, и в буфете – где пирожок возьмешь, где жамку, где щей похлебаешь… Так и жизнь проживешь – незаметно, а приятно, в полный аппетит, культурно, с удовольствием! (Поет и приплясывает). Ту-ру-ру-ру, ту-ру-ру!.. (Останавливается). Чего же еще надо? – Ничего. Достаточно.
Яков. Брось лопату! Что ты делаешь? Здесь мой отец лежит!Служащий. Тут покойник. Я его не достану, он мне ни к чему.Яков. Зачем вы это делаете?Служащий. Так велели. Камень и железо в утиль, дерева на корчевку, могилы сровнять в ничто, а сверху потом парк устроят – карусели, фруктовая вода, на баянах заиграют, девки придут и лодыри с ними – на отдых, и ты приходи тогда, – чего на могиле торчишь? – а сейчас ступай отсюда прочь, дай нам управиться!
Вы сами ударили меня недавно моим больным телом о землю.
Меня тут нет, я в тебе нахожусь.
Но как было мне мучительно доказывать людям, где их выгода, как трудно облегчить участь людей! Я в тюрьме сидел за это.
Голос отца. Я был идеалистом. Я думал, что людям будет лучше, если на одну лошадиную силу в час потребуется всего полтораста граммов мазута.Яков. Людям стало лучше, ты думал правильно.Голос отца. Не знаю, как у вас теперь. Но я знаю, что я думал неправильно, я ошибался. В руках зверя и негодяя самая высокая техника будет лишь оружием против человека.
- А что там у тебя еще полезного? - полюбопытствовала Клара.
- Боевое облачение. Надувные конечности с функцией самосборки. Запасные снаряды, само собой. Аварийный паек. Есть даже обезвоженная вода, - добавил Стракс с явной гордостью.
- Это как?
- Ну, ты просто добавляешь воды, и... - внезапно Стракс нахмурился. - Хм, возможно, она не так уж полезна.
- Мне выпала честь спасти этого мальчика от смертоносных бумажно-целлюлозных ассасинов, - с гордостью отчитался сонтаранец.
"— Люди прибегают к термину "магия", чтобы объяснить вещи, которые их примитивный разум не в состоянии постичь."
"- Британцы - гордый народ и не любят портить другим праздник. Между прочим, они изобрели компьютер еще во Вторую мировую! А потом несколько десятилетий молчали. Бьюсь об заклад, ребятишки в твоем классе тоже с удовольствием уступят друг другу честь первооткрывателя. Вот я, например, истинный британец. Ты который год присваиваешь себе наши совместные заслуги, а я все молчу и молчу.
Клара подозрительно сощурилась, но в глазах Доктора плясали смешинки, и она ограничилась тем, что от души пихнула его локтем".
"- У вас есть догадки, кто или что убивает этих несчастных, мистер Стракс? - спросил сержант, когда сонтаранец уже направлялся к выходу.
- Нет, - ответил Стракс. - Но если устранить невозможное, то, что останется, и будет подлежать окончательному устранению, каким бы невероятным оно ни казалось. Хорошего дня сержант".