Наташа подумала:
«В КАЖДОМ ИЗ НАС СИДИТ СВОЙ ЗВЕРЬ».
Большой или маленький, глубоко или не очень – но сидит. И ничего не поделаешь, надо как-то жить с этим… Все мы дрессировщики, все мы укротители, все мы сторожа при клетках. Бдительные сторожа. Потому что когда звери вырываются, в игру вступают охотники. А от них ласки и кусочка сахара не дождешься…
Осень – лучшее время в сибирской тайге. Она, матушка-кормилица, не просто тогда щедра ко всякому, никого без подарка не отпустит, но и красотой напоит душу на год вперед. И, может, важнее это, чем все грибы-ягоды, и орешки, и шкурки…
... у собак, у бездомных, – совсем другой взгляд, чем у тех псов, которые при хозяевах живут.
Вот и представь коллизию: носятся по Африке возбужденные сверх всякого приличия слоны – хоботы трубят, глаза кровью налиты, уши по ветру развеваются, мужское хозяйство в полной боевой готовности…
Руслан представил. Впечатляло.
... будущее России – это Сибирь, только Сибирь, и ничего кроме Сибири.
Результаты всех сравнений культур палеолита Сибири и Америки однозначны – именно сибиряки весь Новый Свет и заселили, без помощи финикийцев и Одиссея. От Аляски до Огненной Земли. И майя суть потомки сибиряков, и ацтеки, и прочие последние могикане. Бледнолицые братья – пришельцы и оккупанты. В общем, если уж требовать назад свое, так уж полностью.
– Теперь меня зовут иначе, – ответил знакомый голос. Изменившийся, но знакомый. Голоса вообще меняются медленнее людей…
Он пытался представить, как выглядит лагерь с воздуха – с земли маскировка казалась почти идеальной. Именно почти, поскольку идеальных маскировок не бывает. Как пели в старой песне из старого фильма: «Кто ищет, тот всегда найдет…»
«„Зиппо“ плюс „Шелл“ – вот вам и лампада атеиста»
... день предстоял тяжелый. Посидел один еще несколько минут, перебирая возможные варианты завтрашних действий; посмотрел с сомнением на помятую, теряющую табак сигарету... Плюнул на все дневные нормы, чиркнул зажигалкой и наслаждением затянулся.
... есть подозрение, что киноагенты спецслужб — существа высшего порядка и всю потребляемую провизию суперменский организм без малейшего остатка преобразует в классовую ненависть к врагам прогресса, демократии и общечеловеческих ценностей.
Для смертных нормально поклоняться тем, кого они сами же и убили.
Не выстрелы скорчили судорогой памяти лес и стронули старые зазубренные осколки с давно привычных мест в затянувшихся ранах — не выстрелы, а людские эмоции: свившиеся в тугой клубок ненависть и желание выжить, страх и волчий, все затмевающий азарт схватки и боль, последняя страшная боль, обрывающаяся вдруг звенящей пустотой ухода...
... морковка тянется к солнцу, кролик — к морковке, а удав — к кролику... Кто же тянется к удаву?
Наши деды победили немцев, а теперь, кто дожил, получают гуманитарные подачки из Германии. И берут — чтобы не голодать. А внуки продают их ордена на блошиных рынках Европы...
Слон бился в полном одиночестве.
Его это не смущало и не пугало, он вообще никогда не смущался и не пугался. Победить Слона было невозможно в принципе — он не признавал чужих побед, считая бой лишь отложенным. У таких в жизни бывает только одно поражение, последнее, единственное и окончательное — смерть.
...Степаныч вскочил, звон и стрекотание еще звучали в его ушах, подошел нетвердыми шагами к шкафу, торопливо нащупал нагревшуюся за день бутылку, зубами сорвал пробку-колпачок — острая фольга резанула губы — и стал пить торопливо, не чувствуя вкуса и градуса, торопясь провалиться в беспамятство, в забытье, в темноту...
Капли пролитой водки смешивались с каплями крови и падали на давно не мытый пол.
... неприятный запах, пылающие в костре или печке поленья пахнут не так. Такой дым может идти от дома, в котором горят стены — старые стены, впитавшие беды и радости многих поколений; в котором горят вещи, помнящие тепло многих рук; и в котором горят люди...
— Подъем, парни! — Тон майора стал жестким. — Двоих уже почти повязали; остальные — ваши. Минотавр на исходной, надо поспешить...
Поднимались устало, неохотно.
«Нужен маленький огневой контакт, — подумал он, — нужна порция адреналина в крови... А может ничего и не нужно... может, лучше побегать впустую и оказаться дураками, посланными другими дураками на дурацкое дело...»
Это как в драке - побеждает не та собака, что больше, а та, в которой больше драки. В Лиле было очень много драки. Теперь это модно называть харизмой, но это все то же - сила, обаяние, злость.
"Она никогда не была красива, но неизменно была желанна. Ее греховность была ей к лицу, ее несомненная авантюрность сообщала ей терпкое обаяние; добавьте острый ум, вряд ли глубокий, но звонкий, блестящий, ум современной мадам Рекамье, делающий ее центром беседы, естественной королевой салона; добавьте ее агрессивную женственность, властную тигриную хватку - то, что мое, то мое, а что ваше, то еще подлежит переделу, - но все это вместе с широтою натуры, с демонстративным антимещанством - нетрудно понять ее привлекательность" (Л. Зорин)
"Душой я коммунистка, но телом - чрезвычайно буржуазна" (Л. Брик)
Лиля говорила, что интеллигентная женщина не должна иметь детей. Звучит глупо, ведь и интеллигентным женщинам, и совсем простым одинаково назначено природой рожать, водить в школу. Но на самом деле совсем не глупо! Женщина, имеющая ребенка, уже не принадлежит себе, ее ребенок становится ее хозяином. А умная, интеллигентная женщина принадлежит себе.
Просто люди боятся говорить себе «мне — можно, я не такая, как все». Потому что — а вдруг окажешься такой, как все, вдруг не хватит воли, характера, красоты, чтобы эти свои претензии оправдать? Но ведь собственные претензии — это единственный шанс получить то, о чем мечтаешь. А если нет претензий, так и будешь трусить по обочине жизни.
Отчего человек спрашивает: "Красивый я, правда?", отчего человек все время острит, отчего человек всегда такой громкий? Он боится, если он замолчит, с ним станет скучно, что тихий он никому не интересен?