Пусть мир и прост,но разве не мы сами создаём в нём загадки?
Он был веселый человек, всегда настраивал себя на позитив, но вскоре умер от разрыва сердца.
Избавляйтесь от привычки брать знания наскоком - это удел профанов
Я в мужское коварство в любовных делах, в отличие от женского, верю слабо. Для коварства нужна изощренность ума, а у мужчин если она и нападает на них, эта изощренность – то используется в других целях: в политических там или деловых играх. А в отношениях с женщинами у них все просто – как капусту заквасить: пара элементарных ингредиентов и выждать некий срок до готовности. Нет, мы все сами за них придумываем. Это мы сочиняем им ту самую изощренность и разнообразие переживаний, а на самом-то деле переживания эти – они только наши.
«…паранойя – это не тот зонт, который так легко сложить и убрать в сторону…»
Мужчины правят тем миром, который очевиден. Как только что-то становится им известно, они прибирают это к рукам. Все новое они тут же присваивают. Они подобны алхимикам, которые заняты поисками законов мироздания, однако сами же утаивают от всех эти законы. Все, что они открывают, они сразу и прячут, не желая, чтобы это становилось всеобщим достоянием. Они пытаются придать знаниям ту же крайне эгоистичную форму, которая свойственна им самим. И что остается нам, женщинам? Только царство неведомого.
Я поняла, что стала свидетельницей не того, как поступают с еретиками, а того, как мужчины уничтожают женщину, возомнившую, что она в чем-то разбирается лучше их
Печаль не имеет ничего общего с болью. Печаль — это человеческое чувство, которое хочет быть воспринятым, которое хочет, чтобы его по-настоящему ощутили. Если кто-то печалится, то его это не убьет и не сделает больным. Печаль может быть действительно прекрасным, основательным чувством. Пожалуйста, делай различия между болью (т. е. «Нет») и печалью (т. е. «Да»).
Что может служить причиной того, что мы цепляемся за злость? Что она нам дает? Достоинства злости заключаются в ее несомненных развлекательных качествах, точнее в ее ценности как возможного способа отвлечься. Кто злится, тому есть, чем заняться. Он концентрирует свое внимание на том, что его злит. Гнев отвлекает меня от моего собственного внутреннего мира, от того, с чем мне надо бы разобраться, от внутренней пустоты, от скуки, от чувства бессмысленности и одиночества, от собственного бессилия и беспомощности. Только немногие отваживаются разбираться со всем этим, хотя оно и скрывается в каждом из нас, являя собой часть нашего — человеческого — бытия.
Если мы чувствуем, что супруг больше не любит нас, то стремимся избавиться от него; мы расстаемся с ним и подыскиваем нового. Если нас достает шеф — мы меняем место работы, не спрашивая себя о том, почему ваш коллега неплохо с ним уживается. Попытайся проанализировать, понять и определить, сколько всего ты отвергаешь в своей жизни. Впрочем, возможно, с чем-то ты даже пытаешься бороться, но от чего-то ты непременно бежишь. Есть люди, их немало, которые с большим удовольствием избавились бы вообще от всего этого мира, в котором живут. Ведь они воспринимают его как некрасивый, несправедливый, холодный и злой. Такие люди не понимают, что они творят в своей жизни, применяя эту стратегию «избавления». Они разжигают войну против мира и против самих себя, создавая себе несчастливую и тяжелую жизнь.
Прекрати, пожалуйста, воображать, будто ты должен(на) быть совершенным(ой)! В действительности ты уже совершенен(на), со всем своим опытом, который приобрел(а) к сегодняшнему дню и продолжаешь приобретать сейчас. Процесс, при котором идет постоянное продвижение от опыта к опыту, от ограничения к простору, от неясности к ясности, от неосознанности к осознанию, являет собой абсолютно совершенный путь человека как отдельного индивида, путь как в его личной биографии, так и в биографии всего человечества в целом и в Вечности.
Человек рождается уникальным, а умирает копией.
Беспокойство кажется, прежде всего, материнской вотчиной. Наши матери подсмотрели его у своих матерей. Они часто думают, что беспокойство как-то связано с материнской любовью. Нет! Оно не имеет ничего общего с любовью. Наоборот: беспокойство по сути — это «духовное загрязнение окружающей среды»; обуза.
Ведь когда мы еще жили под владычеством наших родителей, сколько из нас говорили со сжатым кулаком в кармане: «Я никогда не буду таким, как моя мать, как мой отец». Однако ты станешь с большой вероятностью именно тем, кем ты никогда не хотел становиться. Отвергнутые черты характера и образцы поведения родителей присущи нам, даже если мы их очень стыдимся.
Беспокойство — это не что иное, как страх. Матери пытаются подавить его и перетолковать в беспокойство. Страх проецируется на детей или мужей, отягощая тем самым атмосферу и духовно-психическую среду семьи. Беспокойство питает собственные страхи, поэтому я хочу прокричать всем матерям: «Прекратите беспокоиться! Немедленно прекратите! Вместо этого лучше внимательно изучите все ваши страхами.
Зайцев сравнил чтение романа Бунина с глотком кислорода и продолжил:И вот прямо с высот бунинской поэзии вы попадаете в кромешную тьму сиринского духовного подполья. <...> Сирин - блестящий писатель... И все же, с каким огромным облегчением закрываете вы книгу, внимательно прочитавши до последней строки. Слава Богу, не надо дальше читать этого наводящего гнетущую тоску талантлевейшего изображения того, как живут люди, которым нечем и незачем жить. Не люди, а человекообразные, не подозревающие ни красот окружающего их мира, ни душевных красот человеческой природы, слепорожденные кроты, толкающиеся беспомощно, безвольно, безответственно, в потемках какого-то бессмысленного и бесцельного прозябания. Какой ужас, так видеть жизн, как ее видит Сирин! Какое счастье так видеть жизнь, как видит ее Бунин!
3 октября 1922 года Бунин записал в дневнике:Читаю Блока - какой утомительный, нудный, однообразный вздор, пошлый своей высокопарностью и какой-то кощунственный, ибо в эту постоянную "тайну", в постоянную высоту онанирует рукоблуд привычный, равнодушный. Да, таинственность, все какие-то "намеки темные на то чего не ведает никто" - таинственность жулика или сумасшедшего.
"Перед ним был русский писатель, проза которого свидетельствовала о стилистическом влиянии Бунина, но при этом не имела почти ничего общего со взглядом Бунина на мир."
"Бунин увидел в Набокове писателя, уже находившегося вне пространства русской классической литературы, которое Бунин считал исключительно своим. Это был уже не экзальтированный юноша-поэт, поклонник стихов Бунина и автор восторженных писем, а зрелый писатель, ясно представлявший свое место в литературе и не нуждавшийся в принадлежности к той или иной традиции или школе, кроме «школы таланта»"
"Трагедия героев Бунина – трагедия свободы, прерванной вторжением бессмысленной смерти, понять которую так же недоступно человеческому разуму, как и понять саму судьбу...Избранники автора в произведениях Набокова способны постичь и порой даже постигают темы и схемы собственного существования."
"Бунин размышлял о роли, которую его собственные рассказы сыграли в творческом пути Набокова. Именно тогда Бунин стал осознавать в Набокове и наследника, и – все больше и больше – соперника".
"Он называл Бунина «цветовидцем» и особенно отмечал его умение использовать лиловый цвет, который Набоков ассоциировал с «ростом и зрелостью литературы»: «Бунин видел лиловый в основном как крайнюю степень интенсивности морской и небесной синевы»
Жертвы перечисляют проблемы. Лидеры ищут решения.
Под обложкой книги зачастую таятся идеи, которые перевернут твою жизнь, стоит только воплотить их.
Постоянное самообразование, граничащее с одержимостью, - одна из лучших тактик выживания, позволяющая выдержать даже самое бурное время.