"Осень, и Динка пока не знает, что в городе Лесногорске живет у нее еще одна бабушка и дед. Что эта бабушка еще молодая, что переживает за них всех, что она каждый день разговаривает по телефону со своим сыном Сережей о Динке и ее маме, и Сережа, который вначале бросал трубку телефона, отмахивался и сбегал от этих разговоров, теперь просто слушает, наклонив стриженную под ежика голову. Бабушка, которая так хочет познакомиться с Динкой, что будет приходить к воротам школы и смотреть, как бегут ребята домой, и гадать, которая из этих девочек ее приемная внучка. Бабушка, которая уже приготовила Динке кукол, новенькие книжки с яркими картинками и шерстяные носки на зиму" (с.)
Труднее воспитывать “чужого”? И когда “чужой” становится “своим”? Динка сначала была… ну, как дочка знакомых, которые уехали и попросили присмотреть за ребенком. Катя присматривала. Кормила, гладила платья, заплетала волосы, уроки помогала делать, сказки на ночь читала. Целовала. Иногда через силу. Особенно в первое время. Пока не выветрился из Динкиной кожи запах тухлой воды и серых коридоров. Иногда забывала. Иногда начинала строить планы и вдруг с досадой понимала: ах да, Дина же, ее-то куда…Когда, в какой день и час, эта чужая девочка стала своей, Катя не знала. Не просто своей, а дороже, важнее единственного, любимого Сереженьки, с которым прожили душа в душу 12 лет.
– В маленьком городе каждый кому-то кум, брат, сват.
– Чего говорить-то? – сказала тут бабушка Тася. – Дите и дите. Чужих детей, говорят, не бывает.
— Почему ты конфеты не ешь? — Как не ем? Ем. — Ты не так ешь. У тебя вазочка на столе три дня полная стоит.
Только бабушка Тася взойти без остановок может. Да нет, не может и она. Просто остановки у нее особенные, коротенькие и всегда по делу. Ягодку сорвать, траве-душице поклониться, деревню свою с высоты окинуть ласковым взглядом; посмотреть, не поспела ли хотя бы одним боком поздняя ягода брусника, скоро ли собирать? Или прохладно-кислую заячью капусту под язык положить, чтобы пить не хотелось. Хороша гора Ших, ох хороша!
...а ты раз дите взяла, то отвечай за нее и жалей ее. И каждую ее слезинку береги. Вот и весь тебе мой сказ.
Рот у бабушки всегда поджат, даже когда разговаривает, поджат, и смеяться она не умеет, и улыбается будто через силу. Мама говорит, это называется "трудная жизнь".
– У тебя же все новое будет! Тебя ж домой забирают! Вот ты какая! Задрипанного зайца пожалела! Все у тебя будет, а они-то, они-то остаются! – ее грозный палец ткнулся в кучку ребят. Им не нужен был Динкин заяц, но нянечка Надя требовала справедливости.
Иногда не нужно говорить никаких слов-даже самых проникновенных-чтобы ощутить вдруг эту ни с чем не сравнимую теплоту совместного бытия,заключенного в круг маленького общего пространства,называемую одним емким словом-любовь.
– Вот так вы представляете себе художников?
– Да. Мне кажется, что они очень хрупкие люди, способные очень глубоко чувствовать. С ними трудно жить, но каждый момент узнавания такого человека стоит того, чтобы быть с ним.
– Я думаю, будет лучше, если вы присоединитесь ко мне в спальне. Гарантирую, что, по крайней мере, одна из нас в конце концов уснёт.
Какую силу нужно иметь, чтобы так себя контролировать, подумала Диана. И зачем это было нужно...
– Наверное, я больше не смогу выполнять свою работу.
– Две недели назад ты говорила совсем другое.
– Тогда я с ней не спала
- Но ты же пришла вчера в бар, - тихо заметила Блэр.
- Так это было не по службе. Это было личное.
- Насколько личное?
- Такое личное, что больше некуда.
Да бросьте вы командер, – рассмеялась Диана. – Не нужно объяснять мне те многие причины, по которым, как вам кажется, вы не можете. Я довольно терпеливая, и мне нравится ждать, иначе какое удовольствие выигрывать?
Порой сигара – это просто сигара
Извечная беда любого автомата - обойма всегда заканчивается в самый неудобный момент.
Наши парни шибко недовольны, если учесть, что в этой самой Саудовской Аравии нет ни виски, ни женщин. Больше того, виски и женщины здесь запрещены законом - ну, виски точно, да и женщины, пожалуй, тоже. Иначе чего ради им бегать по округе внутри огроменных плащей, так, что ничего кроме их глаз, и не увидишь. А-рабские мужчины тоже носят такие плащи, и большинство из них расхаживает в тапочках с загнутыми кверху носами. Кто-то говорит, что когда они в этой чертовой пустыне садятся посрать, то обеими руками за эти загнутые носы держатся. Так им, мол, легче равновесие сохранять. Вот такие дела.
— Возьми меня, Форрест! — стонет миссис Хопвелл.
— А куда бы вам хотелось отправиться? — спрашиваю.
— Просто возьми меня и все! — орет она. — Сейчас же!
Жизнь – как коробка шоколадных конфет. Никогда не знаешь, что внутри
- А за что нас арестуют? - спрашиваю. - Этого, Гамп, никогда не знаешь заранее, - говорит полковник.
Вот что я вам скажу: все допускают ошибки - потому-то плевательницы резиновыми ковриками и обложены.
- Короче говоря, Форрест, - закончил папа Буббы, - тебя обгадили и в канализацию спустили.
- Угу, - говорю. - Только я там уже бывал.
Не раз я собирался ей написать, но ничего путного придумать не мог. А если б выдумал что-нибудь эдакое, то сделал бы только хуже, так я рассуждал. Поэтому я просто держал эти воспоминания при себе...