– Мужчина! – обращается кто-то ко мне. – Мужчина, в свитере синем!
Точно, ко мне. Синий свитер у меня. Совсем недавно я был молодым человеком, теперь вот – мужчина. В свитере синем.
О будущем китайцы имеют представление, схожее с детьми лет трех-четырех: завтра – относительно понятно, значит «не сейчас»; послезавтра – что-то неясное, расплывчатое и далекое; ну а «на следующей неделе» означает «в дальнем неизвестном будущем», о котором нечего и думать.
– Таких, как ты, – не бывает. – Не бывает. Но – существуют.
На свете мало истинных христиан, решусь сказать даже- мало верующих. Многие верят, но из суеверия, не верят тоже многие, но из распущенности нравов, а вот людей меж этих двух крайностей совсем мало.
Все это от ужасов человеческой жизни. Взглянув на них, люди ударились в развлечения.
...глупость человеческая много яснее проявляется у тех, кто о ней не подозревает, чем у тех, кто ее признает.
Человек не умом, а сердцем чувствует Бога. Это и есть вера: не умом, а сердцем чувствовать Бога.
Всего невыносимее для человека, это полный покой, без страсти, без дела, без развлечения. Он чувствует тогда свое ничтожество, свое несовершенство, свою зависимость, немощь, пустоту. Немедленно из глубины души поднимается скука, мрак, горесть, печаль, досада, отчаяние.
Чувствительность человека к пустякам и бесчувственность к самому важному- это ли не признак чудовищной извращенности!
Высшее проявление разума - признать, что есть бесконечное множество вещей, его превосходящих.
Мы никогда не ограничиваемся настоящим. Желаем, чтобы поскорее наступило будущее, сожалеем, что оно как будто медленно подвигается к нам; или вспоминаем прошедшее, хотим удержать его, а оно быстро от нас убегает. Мы так неразумны, что блуждаем во временах, нам не принадлежащих, не думая о том, которое дано нам.
Удивительная вещь христианство: оно требует от человека признать свою низость и далее мерзость - и требует от него желания уподобиться Богу. Без такого противовеса это вознесение духа делало его бы нестерпимо тщеславным, а это уничижение внушало бы нестерпимое презрение к себе.
Люди презирают религию. Они испытывают ненависть и страх при мысли, что она может оказаться истинной.
Некое безотчетное чувство толкает человека на поиски мирских дел и развлечений, и происходит это потому, что он непрерывно ощущает горестность своего бытия; меж тем другое безотчетное чувство- наследие, доставшееся от нашей первоначальной непорочной природы,- подсказывает, что счастье не в житейском водовороте, а в покое, и столкновение столь противоречивых чувств рождает в каждом из нас смутное, неосознанное желание искать бури во имя покоя, равно как и надежду на то, что, победив еще какие-то трудности, мы ощутим полное довольство и перед нами откроется путь к душевному умиротворению.
Горестное ничтожество человеческой судьбы глубже всех познали и лучше всех выразили в словах Соломон и Иов- счастливейший и несчастнейший из смертных: один на собственном опыте познал всю тщету наслаждений, другой- всю несомненность несчастий.
До грехопадения достоинство человека состояло в том, что он извлекал пользу из бессловесных тварей и возглавлял их, ну, а теперь его достоинство в том, что он отделяет себя от них и всех порабощает.
Природа отмечена такими совершенствами, что всем должно быть ясно: она отражает образ Бога; вместе с тем природа отмечена такими недостатками, что всякому должно быть ясно: она всего-навсего лишь отражает Его образ.
Но разве это алкание и это бессилие не вопиют о том, что некогда человеку было дано истинное счастье, а теперь на память об этом ему оставлена пустая скорлупа, которую он пытается заполнить всем, до чего способен дотянуться, и, не находя радости в уже добытом, ищет новой добычи, и все без проку, ибо бесконечную пустоту может заполнить лишь нечто бесконечное и неизменное, то есть Господь Бог.
В Нем, и только в Нем наше истинное благо, но мы его утратили, и вот, как это ни дико, пытаемся заменить чем попало из существующего в природе: светилами, небом, землею, стихиями, растениями, капустой, пореем, животными, насекомыми, быками, змеями, лихорадкой, чумой, войной, голодом, пороками, прелюбодеянием, кровосмешением. И с той поры, как нами утрачено истинное благо, мы готовы принять за него что угодно, даже самоуничтожение, как ни противно оно и Господу, и разуму, и природе.
Людей можно разделить лишь на три категории: к первой относятся те, что обрели Бога и служат Ему; ко второй- те, что, не обретя, ищут Его; к третьей- те, что существуют, не обретя и не утруждая себя поисками. Первые разумны и счастливы, третьи безумны и несчастны, те, что посередине,- несчастны и разумны.
Любая держава погибла бы, если бы время от времени не отступала от собственных законов, склоняясь перед силой обстоятельств. А вот христианское вероучение никогда не соглашалось, не шло ни на какие уступки. Меж тем уберечь от сделок с обстоятельствами может лишь чудо. Нет ничего удивительного в том, что, спасая себя, держава отступает от собственных законов, но спасение это весьма относительное, мирская держава все равно обречена на гибель: ни одна не просуществовала и тысячи лет. А наше вероучение существовало всегда, и всегда непоколебимо держалось своего закона, и в этом поистине скрыт Божественный промысел.
...те, кто познают Бога, не познавая своего ничтожества, славят не Бога, но самих себя.
Столь очевидная вещь, как мирская суета, так мало известна, что если сказать: искать власти и славы глупо,- это покажется странно и удивительно.
Величие человека тем и велико, что он сознает свое горестное ничтожество.
«Но временами все мы становимся уязвимыми.»
«— Не бойся, — сказал он, — ведь ты здесь со мной.
— Сейчас да, — ответила я, — но ведь это всего лишь на миг, а потом я снова останусь одна в огромном мире и опереться мне будет не на кого.»