Как будет выглядеть мир, если небо стряхнет с себя звезды? Что это за жизнь, если больше никогда не загадать желания?
— Знаешь, Авриль, я говорил тебе, что истории не хуже ломтя хлеба. Они насыщают. Но иногда слова скатываются на самое дно души, как камни в мешке. И тянут нас вниз. Избавиться от такого груза бывает очень полезно.
Если что-то не двигается, молчит и не может возразить, это не означает, что мы можем распоряжаться им как вздумается. Я полагаю, люди просто не умеют слушать. Или не хотят, ведь нас такое положение дел устраивает, не так ли?
Смерть уравняла всех и собрала вместе.
Мир никогда не казался таким прекрасным, как сейчас, в момент, когда вот-вот должен был исчезнуть.
Невозможно. Леонардо ненавидел это слово. Будь его воля, он изъял бы его из словарного обихода. Называя что-либо невозможным, человек ставит крест на том, что еще могло бы случиться, – ибо кто же станет работать над тем, что невозможно? Все убеждены, что это бессмысленно. Сколько ни старайся, ничего не добьешься. Люди слишком практичны и потому стремятся лишь к тому, что считают возможным. Но в том-то и штука, что само стремление к чему-либо делает это более вероятным. Когда думаешь о чем-то, что оно возможно, ты словно запускаешь механизм самоисполняющегося пророчества – и точно так же одна мысль о том, будто что-то невозможно, невозможным это и делает.
— Как это говорят про собак?.. Как только они узнают, каково это – убивать… — Я не убийца. — Но всё равно пес.
— Ты нужна нам. — Ничего тебе не нужно, кроме помощи врача.
Люди должны любить то, что нуждается в любви. Чтобы тем самым спасти его.
Невозможно ненавидеть того, кого понимаешь.