Лучше долго мечтать о прекрасном и потом получить, чем быть все время подле и не видеть толком
Я, кстати, — с точки зрения логики в абсолюте, — исследовал вопрос: каким образом стареющая эстрадная звезда может удержать аудиторию? И вывел закон: она должна окружить себя пятью обнаженными кардебалетчиками, с налитыми мускулами. Таким образом старушка привлечет на красавцев молодых девушек — тем угодно обозрение сильного мужского тела. И пожилые дамы потащат мужей на спектакль: «Смотри, как она держится, несмотря на возраст!» А поскольку женщин больше, чем мужчин, — нас с вами периодически отстреливают на фронтах и доводят до инфарктов на совещаниях, — лишь они, прекрасный пол, определяют успех или провал любого зрелищного предприятия.
Люди, столь остро реагирующие на слово, относятся, как считал Костенко, к числу самоедов, с ними трудно, постоянно надобно выверять себя, подлаживаться, а это плохо. «Впрочем, — подумал он, — «с кем протекли его боренья? С самим собой, с самим собой»
Костенко был убежден, что одержимость в профессии, или, точнее, одержимость профессией, дает людям счастье, лишь это, да еще дети. Ну и конечно, любовь, если она смогла стать «затянувшимся диалогом», то есть перейти в дружество. В любовь до гробовой доски Костенко не верил, считал это сказочкой, сочиненной автором с дурным вкусом. Одержимость заставляет смотреть, как писал Маяковский, «через головы народов и правительств», вырабатывает в человеке уверенность в своей нужности делу, проводит его мимо тех мелочей, которые, конечно же, досадны, доводят порою до бешенства. Те, которые не одержимы, отдают всего себя именно этим мелочам, и жизнь — огромная, сложная, трудная — проходит мимо них. Воистину, взгляд снизу даже трехэтажный дом делает небоскребом, нельзя смотреть снизу, надо на век смотреть как на равного, глаз в глаз, тогда только толк получится…
— А я вот в вас влюбилась.
— Зря.
— Это мое дело, а не ваше. Это мне важно, вы даже и знать про это не должны были б. Просто легче жить на свете, когда есть человек, о котором радостно думать.
замечательный милиционер сделал свою работу
и сфотографировал результат.
я не мог подняться и видел только его сапоги,
высокие и блестящие,
как праздничные деревья.
мне казалось, что после смерти
я был везде —
в окопе под Сталинградом,
в бане под Сыктывкаром,
в одиночке,
в аптеке,
в гастробаре для гастарбайтеров,
но такие деревья впервые.
птиц небесных, лилии полевые —
но такое впервые.
он отходит, падает на меня земля.
началась война.
я лежу и вижу:
эти же тополя
во дворе за школой,
только зачем тополя
перевиты лентой флажковой?
почему перебиты
учителя?
— У мамы есть мама? — удивленно уточнила я. — У всех есть мама, — ответила Берни.
— Но люди ведь не исчезают просто так, незаметно для всех, правда?
— Кто я? — помню, спросила я Бернадетт как-то раз, когда мы были на кухне.
— Ты моя девочка, моя красавица, — пропела она в ответ.
— Нет, Берни, правда, кто я на самом деле?
— Ты Хайди. Хайди Я.
— И все? — уточнила я.
— Как по мне, так и это немало. Что же тебе еще нужно, кроме того, кто ты есть сейчас?
— Разве человек не должен знать свою историю? — не сдавалась я.
— Люди не должны догадываться, кто они. Они должны знать, — уверенно произнесла я.
— Ты знаешь, кто ты, Хайди. У тебя есть своя история.
— Но я не знаю ее с начала, — сказала я. — Только с того момента, как мы с мамой встретили тебя.
— Не важно, что случилось до этого, солнышко, просто будь за это благодарна, потому что иначе мы бы с тобой сейчас не разговаривали.
— Но каждый должен знать, что было с самого начала, — настаивала я.
— Думаю, каждый имеет право хотеть это знать, — тихо уточнила она.