Дремавшая Джернисавьен поднимает голову, смотрит на них бесстрастными глазами и не выражает ни малейшего желания пойти с ними. Они оставляют её, сказав, чтобы охраняла дом. Трехцветная кошка моргает, будто удивляясь их глупости.
Вся эта благочестивая болтовня — просто горшок с дерьмом. Все эти небеса, хоры ангелов... горшок с дерьмом. Мы умираем и удобряем землю, как кот Лео на заднем дворе.
Люди делятся на две группы, — перебивает Бремен жену. — Тех, кто думает, что люди делятся на группы, и достаточно умных, которые понимают, что это не так.
Женщина на цепи… есть в этом что-то эротичное.
Вот и меня накрыло осознанием, что Роутег со всем разберется. Разберется с Вихо, со мной, со всеми проблемами. Возьмет – и разберется. Чисто по-мужски.
Смотри и наслаждайся. Знаешь, иногда стоит просто ловить момент.
– Почему сразу шучу? Я вполне серьезен, это волшебство. И ты знаешь, у меня есть ещё одно волшебное умение!
– Это какое? – мрачно поинтересовалась я.
– Удивительное, – направившись к комнате, в которой я спала, ответил он. – Невероятное, полезное и очень нужное волшебное умение – я способен превращать хорошеньких девушек в вампирш одним ловким движением кредитной карточки. Идём, покажу, что я тебе купил.
Обойдя сад по периметру, я миновала бассейн, тоскливо глянув на него, и вошла через дверь нас кухне. Войдя, обнаружила на столе массу пакетов с продуктами и сырым мясом, подавила желание найти что-нибудь сунуть в рот, и, как выяснилось, правильно сделала. Потому что хлопнула задняя дверь и на кухню вошел Кел, неся зажмурившегося и явно молящегося всем своим богам аллигатора. Последний был футов в пять в длину, упитанный, зеленый, на удивление чистый. И да - перепуганный, как и я.
- я еще не разделывал аллигаторов, - произнес оборотень, швыря нашего чешуйчатого друга на пол.
Земноводное шлепнулось с глухим звуком и застыло, притворяясь мертвым, видимо в надежде, что мертвечину никто есть не будет. Почему-то в душе шевельнулось что-то похожее на сочувствие.
С трудом вообще двигаясь, я запрокинула голову и посмотрела в его глаза. Они казались совершенно черными в сумраке приближающегося утра, но притягивали сильнее, чем все еще сияющие звезды. Они казались омутами, манящими, таинственными, опасными... Он вообще был опасен. А я сама себе вдруг показалась бабочкой. Мотыльком, прилетевшим на свет огня. Он и был огнем, Роутег — огонь, а меня он, кажется, совершенно не зря называл Апони — бабочкой. Маленькой хрупкой бабочкой «...»
Относись к этому проще, как и следует относиться к уже свершившимся фактам.