Можно быть интеллектуально развитым, можно быть кем угодно, но если человек бессовестный, то уже для меня... будь он семи пядей во лбу... для меня этот человек не существует, я его не уважаю.
Если человек боится простоты, значит, он далек от зрелости.
Глубины души — вечная тема, связанная с человеческим существованием… Кому это сегодня интересно? Талант Достоевского даже в России уже не так популярен, как хотелось бы. Там больше вдохновляются Толстым и Пушкиным, вслед за литературными критиками «Times». Они поставили Толстого на первое место, тогда как Достоевский не фигурирует даже среди сотни величайших писателей мира! Это уже не первый раз, когда «Times» и русские заблуждаются, поддакивая друг другу.
Всякий раз, когда американцы готовят свою очередную бомбардировку, превратившуюся в самое крупное шоу в мире, когда вся планета, замерев, ожидает «большого бума», на первый план выходит нравственность. Чтобы защитить в Ираке комфорт своего голливудского Бога, они сначала показывают по телевидению свои военные действия, затем оправдывают себя, следуя логике крестьян из сельской местности Узице: у нас не было выбора, нам следовало провести эту бомбардировку. Сразу же после этого военная операция провозглашается «нравственной». Поскольку то, что следует делать, — всегда нравственно. По всем крупным телеканалам бомбардировки и разрушения представляются как действия, призванные защитить нравственность и цивилизацию.
Когда идеализм превратился у современного человека в порок, исчезла и нравственность.
Человек склонен все забывать, и человеческий род со временем превратил это умение в настоящее искусство.
Я продолжаю думать и чувствовать, что свобода человека в его жизни и труде – величайшее благо. Что не надо людям навязывать насилу счастье.
Искусство может переживать упадок, но оно вечно, как сама жизнь.
Убедить публику – значит, в сущности, хорошо ее обмануть, вернее, создать в ней такое настроение, при котором она сама охотно поддается обману, сживается с вымыслом и переживает его как некую высшую правду. Зритель отлично знает, что актер, умирающий на сцене, будет, может быть, через четверть часа в трактире пить пиво, и тем не менее от жалости его глаза увлажняются настоящими слезами.
Так убедить, так обмануть можно только тогда, когда строго соблюдено чувство художественной меры.
Есть в искусстве такие вещи, о которых словами сказать нельзя. Я думаю, что есть такие же вещи и в религии. Вот почему и об искусстве, и о религии можно говорить много, но договорить до конца невозможно. Доходишь до какой-то черты – я предпочитаю сказать: до какого-то забора, и хотя знаешь, что за этим забором лежат еще необъятные пространства, что есть на этих пространствах, объяснить нет возможности. Не хватает человеческих слов. Это переходит в область невыразимого чувства.