Жорж Санд "Консуэло" (к Дню рождения королевы французского романтизма)

Это у нас старый спор. По моему мнению, человечество знает достаточно, чтобы судить, какое развитие исторически перспективно, а какое – нет. Майка же в этом сомневается. Она утверждает, что мы знаем ничтожно мало. 

Мы вошли в соприкосновение с двенадцатью разумными расами, причем три из них – негуманоидные. В каких отношениях мы находимся с этими негуманоидами, сам Горбовский, наверное, не может сказать: вступили мы с ними в контакт или не вступили, а если вступили, то по обоюдному ли согласию или навязали им себя, а может быть, они вообще воспринимают нас не как братьев по разуму, а как редкостное явление природы, вроде необычных метеоритов. 

Вот с гуманоидами все ясно: из девяти гуманоидных рас только три согласились иметь с нами что-либо общее, да и то леонидяне, например, охотно делятся с нами своей информацией, а нашу, земную, очень вежливо, но решительно отвергают. Казалось бы, совершенно очевидная вещь: квазиорганические механизмы гораздо рациональнее и экономичнее прирученных животных, но леонидяне от механизмов отказываются. Почему? Некоторое время мы спорили – почему, запутались, незаметно поменялись точками зрения (это у нас с Майкой бывает сплошь и рядом), и Майка наконец заявила, что все это вздор.

– Не в этом дело. Понимаешь ли ты, в чем состоит главная задача всякого контакта? – спросила она. – Понимаешь ли ты, почему человечество вот уже двести лет стремится к контактам, радуется, когда контакты удаются, горюет, когда ничего не получается?
Я, конечно, понимал.

– Изучение разума, – сказал я. – Исследование высшего продукта развития природы.

– Это, в общем, верно, – сказала Майка, – но это только слова, потому что на самом-то деле нас интересует не проблема разума вообще, а проблема нашего, человеческого разума, иначе говоря, нас прежде всего интересуем мы сами. Мы уже пятьдесят тысяч лет пытаемся понять, что мы такое, но, глядя изнутри, эту задачу не решить, как невозможно поднять себя самого за волосы. Надо посмотреть на себя извне, чужими глазами, совсем чужими…

Ребенок взял меня за руку и отвел на представление в цирк. Со стороны это выглядело, как будто я веду ребенка, но на самом-то деле всё было наоборот. (У нас так часто случается. По доброй воле я бы в жизни на «Гадкого я-2» не пошла, например. Мне и первый-то не очень после того, как у девочек накрылся их бизнес по продаже печенья.)

В цирке я была последний раз лет двадцать назад и даже не знала, чего ожидать. Но всё оказалось вполне традиционно и мило. Клоуны смешили, гимнасты крутили сальто, лошади мчались по кругу, сильно склоняясь на один бок, как лыжники на крутых виражах, а красивые девушки летали над залом на воздушных полотнах.

Последним номером выступали братья Запашные с тиграми и львами.

Собственно, они и до этого выступали. И жонглировали, и на лошадях скакали. Но все ждали, конечно, диких зверей. В программе ведь обещано: «На манеже цирка опасные и захватывающие трюки в исполнении редчайших белых и уссурийских тигров, африканских львов. Только у нас вы сможете увидеть один из самых уникальных трюков «Прыжок верхом на льве» в исполнении Аскольда Запашного, который в 2006 году был занесен в Книгу рекордов Гиннесса».

И вот – последний номер.

Арена в сетке.

Аскольд и Эдгард Запашные в красивых костюмах.

Зрители в предвкушении.

Все замерло, и наконец оркестр делает «та-дам!» – и выходят, один за другим, хищники.

Хищники выглядят так, что хочется бросить семью и податься к Запашным в дрессированные животные. У тигров такие ряхи, будто их набрали из московских гаишников. Их шерсть переливается и сияет, как бальное платье Золушки. Они упитанные, точно гусеницы в пору созревания капусты.

А за тиграми появляется лев. Огнегривый. Выражение морды такое, что сразу ясно: он и вола синего, исполненного очей, сожрал, и золотым орлом небесным не побрезговал.
Лев ложится в стороне и с холодным интересом смотрит на Запашного. Льву явно какая-то сволочь дала перед выступлением почитать программу, и в ней он обнаружил, что, оказывается, должен прыгать с Запашным на спине. Теперь льву самому любопытно, как Запашный будет выпутываться из этой неловкой ситуации.

Дрессировщик подходит ко льву, и начинается самый интересный номер цирковой программы. Слов не слышно, но по жестикуляции и мимике все понятно и так.

– Ты офигел, Аскольд? – осведомляется лев. – Вообще краев не видишь? Цирк твой, и ты думаешь, что тебе все можно?

– Я Эдгард, – смущенно бормочет дрессировщик.

– А мне пополам, – говорит лев. – Хоть Пафнутий.

– Лев Аристархович, один разочек! – умоляет Запашный. – Да что тут прыгать – с табуретки на табуретку?

– Я те чо, кенгуру? – удивляется лев. – Эдик, ты рамсы не попутал?

– Я же вас кормил… – вскидывается Запашный. – Мясо буйвола вам доставал! А вы!..

– Предъявить мне хочешь? – скалится лев.

Запашный отступает на шаг и живо меняет тактику:

– Отплачу, клянусь! Хотите, Гетеру позову?

– Видал я твоих гетер, – морщится лев. – Мочалки драные.

– Эта новая! Только привезли!

– Ладно, так и быть. Показывай. Добрый я сегодня.

По знаку Запашного выводят коротко стриженную львицу. Львица растягивается на арене и небрежно закидывает ногу на ногу.
– Ого! – присвистывает лев и поднимается.

– Я же говорил! – радуется Запашный. – Натуральная Гетера!

– Молодец, – одобряет лев. – Четкий ты пацан, Леха. Прыгай через свою табуретку, разрешаю.

Кладет лапу львице на задницу и неторопливо уводит ее за кулисы.

– Я Эдгард… – потерянно бормочет ему вслед Запашный.

На этом выступление льва закончилось.

Абсолютную правдивость этой истории могут подтвердить все зрители, побывавшие на представлении в прошлое воскресенье, в час дня.

Капало с крыш; солнечные зайчата бестолково прыгали со стен домов на пыльные, немытые стекла окон, в последний момент уворачиваясь от падающих сосулек.
По тротуару, тяжело сопя, рывками передвигалась странная пара: рыжебородый моряк Иван Алексеевич Бубенцов и неизвестный нам до настоящего времени человек в форме старшего лейтенанта милиции.

— Побыстрее, пожалуйста! — торопил милиционера дядюшка Бубенцов, подергивая свой угол брезента. — Может быть, именно в эти минуты все решается!

— К нашему большому сожалению, — старший лейтенант, по всей видимости, продолжал разговор, начатый за углом. — К нашему большому сожалению, я не могу арестовать вас за неправильное применение оружия… Вы же его еще и не успели применить… К сожалению, документы на оружие тоже в порядке…

— Мне было крайне приятно побывать у вас в милиции! — едва сдерживая себя, вежливо продолжал разговор моряк Бубенцов.

— Конечно, может быть, у вас на флоте так и положено, чтобы пушки во все стороны торчали, — осуждающе пыхтел милиционер. — Но в поездах и автомобилях подобное не предусмотрено инструкциями! Вы должны постепенно привыкать к нормам и правилам сухопутной жизни…

— И народ у вас в милиции работает приятный, интеллигентный! — заскрипел зубами моряк. — Ну, быстрее же!

— На оружие у вас разрешение имеется, это хорошо… — вроде с каким-то сомнением проговорил милиционер.

— Да как же иначе! — Бубенцов с такой силой рванул брезентину вперед, что старший лейтенант едва удержался на ногах. — Наградное оружие, подарок от министра!

Вновь обретя равновесие, старший лейтенант со странным чувством уважения и в то же время глубочайшего сожаления скосил глаз на казенную часть гарпунной пушки, где, словно в подтверждение слов моряка, было нацарапано гвоздем:

«Дорогому Ванюше Бубенцову от его лучшего друга министра. Носи на здоровье».

— Ежели министром велено, носите… — немного помолчав, вновь печально вздохнул милиционер. — Мне же помочь вам подсказывает моя совесть…

— Спасибо, — искренне поблагодарил офицера моряк.