Записи группы

Вечером, выбравшись во двор подышать, Волкодав засмотрелся на старую яблоню, росшую подле крыльца. Раскрывшиеся цветы нежно-розовым облаком окутывали её до самой верхушки, но узловатый, исковерканный ствол и корявые сучья говорили о трудно прожитом веке.

Так, бывает, немолодая женщина вынет из сундука крас­но-белое свадебное платье, приложит к груди — и задумается и вновь станет похожа на ту юную красавицу, которой когда-то была...

— Эгей!.. — В высоком окне дома появился мальчишка и, желая, как видно, покрасоваться перед незнакомцем, махнул с подоконника прямо на дерево.

Взвились оборванные лепестки, жалобно охнули столетние ветви. Большой сук, не выдержав, надломился и повис: белая трещина пролегла меж ним и стволом.

Волкодав за ухо спустил наземь прыгуна:

— Живо неси вар и верёвку...

— А ну её!.. — отбежав в сторонку, раздосадованно прокричал сорванец. — Она уж и яблок-то не даёт!

— Сказано тебе — неси, вот и неси, — строго заметил Айр-Донн, вышедший на крыльцо. — Слушай, что старшие говорят! — И когда тот убежал, пояснил смотревшему на него Волкодаву: — Это мой сын. Баловник, сил нет. А яблоня, почтенный, в самом деле пустоцвет. Всякий год срубить собираюсь, а погляжу, как цветёт, и отступлюсь. Если бы ещё и яблоки были...

Мальчишка принёс вар и лыковую верёвку, и Айр-Донн увёл его в дом: сын собирал со столов пустые кружки, помогал мыть посуду. Оставшись один, Волкодав надёжно подвязал сук и замазал рану, чтобы не завелась гниль. Потом сел наземь и прислонился спиной к изогнутому стволу.

По двору туда и сюда ходили люди, из корчмы доносился приглушённый гул голосов. Цветущие ветви рдели над головой Волкодава, тихо светясь в предзакатном розовом небе...

Такие же яблони росли у него дома...

Как всегда, при мысли о доме слева в груди заныло глухо и тяжело. Волкодав закрыл глаза и, откинув голову, прижался к дереву затылком. Какие яблоки чуть не до нового урожая хранились в общинном подполе, в больших плетёных корзинах, — румяные, сочные слитки благословенного солн­ца... Какой дух всегда был в том подполе, войдёшь — и точно мать в щёку поцеловала... Ни один Серый Пёс не дерзнул бы обидеть старую яблоню. Это ведь всё равно что обидеть женщину, которая с возрастом утратила материнство и сменила рогатую бисерную кику на скромный платок...

– Сердце – вот что губит нас, женщин. Сердце движет нами.

Лёха уже успел пожалеть о решении стать крёстным. Оказывается, надо учить три молитвы и со священником разговаривать. Нет, выучить-то он выучил, ничего там страшного не было, а вот беседа со священником пугала до дрожи.

Как выяснилось, тоже очень напрасно. Батюшка оказался нестрашным, с чувством юмора отнёсся ко взъерошенному и сердитому поначалу подростку, благо, свои сыновья имелись, и через полчаса Лёха болтал с ним совершенно свободно, будто со старым знакомым.

– Понимаешь, это ведь не просто участие в традиционном обряде. Это очень серьёзная штука! Крёстный – это на всю жизнь, и отказаться от крестника потом уже нельзя. Ты берёшь на себя ответственность за этого человека. Так что, если не уверен, лучше не стоит, – говорил священник.

– Я того… Я понимаю.

Он незаметно для себя стал выяснять то, что ему было интересно самому, а потом вдруг припомнил об одном странном событии и спросил:

– А вот почему у вас бабки, ой, то есть старушки, ой, ну… женщины пожилые крестятся на какую-то стенку полуразваленную. Там, около леса? – он махнул рукой, показывая направление. Он видел это несколько раз, только не решился подойти к пожилым женщинам и спросить. Как-то неловко было…

– Это потому, что там тоже был храм. Деревня была большая, вот и построили когда-то две церкви. Одна – наша, сохранилась. Да, сделали складом, но не разрушили. А вторая – около леса, ту развалили. Правда, она построена была крепко, одну стену так полностью и не смогли разбить. Кто из прихожан постарше, те помнят сами, а скорее всего, им родители рассказывали, – объяснил батюшка.

– Так церковь-то разрушена, что на это место креститься?

Лёха после того разговора уже несколько раз подъезжал к тем развалинам, густо поросшим кустами и деревьями, задумчиво смотрел на них. Одно дело – в церкви, под крышей… как-то так и не задумывался он о том, что у ангелов такая трудная служба, а тут, около этой стены, которая была всего-то чуть выше его роста, ярко представлялось, как стоит один-одинёшенек Ангел-хранитель разрушенного храма.

День крещения выдался солнечный, радостный, яркий. Июль полил дорогу ласковым грибным дождиком, прибил пыль, встряхнул над озером яркую радугу. Светлана и Лёха, как крёстные, стояли около купели, Стёпка, как и полагается, басовито запротестовал против незапланированного купания, да ещё в незнакомом месте, но так как характер он имел покладистый, то решил не скандалить. Чего, в самом-то деле, вопить просто так?

В окна старого маленького храма вливался солнечный свет, только почему-то не так, как в обычные дома – нет, он был похож на светлый осязаемый плотный поток, который, кажется, можно было рукой потрогать. Худощавый невысокий батюшка одобрительно улыбался серьёзному Стёпке, Алёна волновалась у входа с пелёнкой. Всё шло замечательно!

Домой проезжали мимо той самой стены, и Лёха, внезапно обернувшись, увидел кое-что неожиданное – чубушник, затянувший развалины старого храма, почему-то выпустил вверх длинную-предлинную безлистную ветку, и на самой её вершине расцвела пышная удлинённая кисть цветов.

Урс привычно устроился на крыльце и тут же подскочил на лапы, уловив шаги Аечки.

–Нас отпустили побегать, – Айка довольно виляла хвостом.

–А Стёпа?– Урс кивнул головой на дом.

–Можно уже не так пристально следить. У него есть самый главный хранитель.

Выделили мне комнату за номером 328, замок на двери комендантша лично настроила на меня, и теперь, чтобы открыть, достаточно только руку поднести. Я горячо поблагодарила ее за помощь и приотворила дверь. Это нехитрое действие вызвало целую песчаную бурю в помещении: все было щедро усыпано пылью, очертания мебели угадывались с трудом, а в одном из углов даже висела паутина, правда тут же осиротевшая по вине Фиффи, который решил, что если ценный животный белок сам лезет, то им можно заесть неприятную железяку.

– Фьордина Гримз, здесь совсем не убирали, – обвиняюще сказала я, потом чихнула, что подняло еще больше пыли в воздух. В результате расчихались мы уже обе.

– Так здесь давно никто не жил, – шмыгнула носом комендантша и сделала шаг назад в коридор.

– А теперь живу я, – намек был очень прозрачный, но эта достойная дама смотрела непонимающими глазами, так что пришлось уточнить: – Когда вы пришлете горничную для уборки, фьордина Гримз?

– Кого?

– Горничную, – укоризненно повторила я. – Здесь же убрать нужно.

– Студенты убирают самостоятельно, – с явной насмешкой ответила она. – Курсы постарше обычно магией, а вы можете взять ведро и тряпку в бытовой комнате в конце коридора. Всего хорошего, фьорда Берлисенсис. Да, и чтобы не вздумали мужчин водить.

После этого она развернулась и оставила меня в совершенно бедственном положении посреди коридора. Положим, тряпку и ведро в бытовой комнате я найду, но что с ними потом делать?

Я задержалась на пороге комнаты еще немного, не решаясь зайти в это пыльное сонное царство, но Грымза как бросила меня без поддержки, так и не подумала вернуться. Я давно уже заметила, что женщины совсем не такие отзывчивые, как мужчины, особенно если они сразу относятся к тебе с предубеждением. Но стоять на одном месте в моей жизненной ситуации попросту глупо, так что я сделала несколько осторожных шажков и вошла внутрь. Большинство заклинаний по уборке относились к стихии Воздуха, способностей к которой у меня совсем нет, и единственное известное мне магическое слово из этой области было по экстренной чистке одежды. Совершенно необходимое слово, ведь близкие подруги бывают так неуклюжи и то и дело опрокидывают на тебя то бокал с прохладительным напитком, то креманку с мороженным, то канапе с жирной рыбкой, особенно когда их внимание полностью поглощено симпатичным лицом мужского пола. Я невольно вздохнула. Близкие подруги? Все они остались там, в прошлой жизни, никто не захотел со мной даже встретиться, не то что протянуть руку дружеской помощи. Разве что Антер, да и тот совсем не руку хотел протянуть, а если и руку, то совсем не дружескую…

Моя возлюбленная Ми Ми!

Слышала ли ты, как сегодня утром пели птицы? Громче или тише обычного? Изменилось ли что-то в их щебетании? И главное, передали ли они тебе мое послание? Вчера вечером, гуляя по саду, я шепотом рассказывал им, как сильно тебя люблю. Они обещали, что всю ночь будут передавать мои слова своим собратьям в разных частях страны, чтобы к рассвету признание достигло Кало. Здешние пернатые обещали, что утром птицы возле твоего дома его получат и расскажут тебе о моей любви и о том, до чего же я по тебе скучаю.

А ты, моя любимая? Самое страстное желание —узнать, что с тобой все благополучно. Я часто представляю, как ты занимаешься повседневными делами. Вот ты на рынке, вот — путешествуешь по улицам на спине брата или готовишь еду на вашей кухне. Я слышу твой смех и биение сердца — прекраснейший звук в мире. Я чувствую, что ты грустишь, однако не падаешь духом. Ты печальна, но тоска не лишает тебя радости и счастья. Надеюсь, я не тешу себя обманом. Что-то внутри меня подсказывает: наши чувства совпадают.

Не сердись на меня за краткость письма. Хла То уже ждет. По утрам он относит мои письма на почту. Я хочу, чтобы ты каждый день получала от меня хотя бы краткую весточку. 

Короче, пошли мы обоз искать, чтобы раньше тварей его найти. Идем, идем, смотрим — не успели. Стоит обоз, а нечисть его потрошит, коней уже сожрали. «Ждем, — говорит капитан, — может, они хоть крупу не тронут». И тут мимо меня бежит такая серая хвостатая скотина, а в пасти колбасу тащит. Домашнюю, поджаристую, — видно из запасов возницы. А она ну и пахнет же! Просто, можно сказать, благоухает своей поджаристой корочкой на весь лес. И я понимаю: все. Если сейчас я эту колбасу не съем, сдохну в мучениях. А если не сдохну, то жизнь мне будет немила. И я подскакиваю к этому волкодлаку, цоп у него из пасти колбасу — и себе в рот. Жую, ну просто к Пахану в Пещеру заглянул. Божественно вкусно. А тварь сначала удивилась, стоит, зенки вылупила. А потом меня за руку с колбасой — хвать зубищами и жует. А я, главное, заорать не могу, весь рот в колбасе, ни выплюнуть, ни проглотить не могу. А наши за обозом следят, слюнки пускают. А этот гад стоит и жует колбасу вместе с моей рукой. И морда такая довольная! Я его тогда другой руке по башке — бац, пасть и открылась. Смотрю, совсем мало колбасы осталось, я ее в рот заталкиваю и обеими руками помогаю, а от волкодлака ногами отбиваюсь. Он меня — цап, я его — бац! Тут уже и Ярик подоспел. Срезал гаду башку одним ударом, а сам белый, бешеный такой, орет на меня: «Дурак, у них же укусы ядовитые!» Тут мне так плохо стало, но колбасу я дожевал. Думаю, помирать, так с колбасой в желудке, хоть какое-то удовольствие.

Тролль замолчал, я скосила на него глаза. Драниш поглаживал шрамы пальцами и невидящим взглядом смотрел вперед. Очнулся он от раздумий не скоро.

— В общем, если бы не Ярик, помереть бы мне тогда. И смерть моя была бы поганой. А он надорвался, но меня из пропасти вытащил. Да, я ни разу не видел, чтобы он так из себя выходил. Когда я еле-еле ходить начал, наш капитан явился, сам бледный, синяки под глазами, но поколотил меня так, что думал — опять помирать буду. Но я не помер, это же от любви было. Папаша, помнится, иногда так зарядить мог, что три дня отлеживаться приходилось. «Это от любви, — воспитывал он, — чтобы из нас приличные тролли получились, чтобы не стыдно перед народом было».

– Я верю в настоящее, а не в прошлое! Цепляясь за прошлое, мы искажаем его и начинаем видеть в преломленном свете – так сказать, в ложной перспективе.

– Должен ли человек, видя, что творится зло, пытаться исправить положение? Вмешательство может принести пользу, но может и навредить. Трудно все рассчитать заранее. У некоторых есть талант к вмешательству, а некоторые делают это так неуклюже, что лучше бы и не начинали. К тому же нужно учитывать возраст. У молодых есть идеалы и убеждения, но их ценности скорее теоретические, чем практические. Они еще не знают по собственному опыту, что факты опровергают теории. Если вы верите в себя и свою правоту, то можете добиться успеха, но можете и причинить вред. С другой стороны, у людей средних лет есть опыт – они знают, что попытка вмешательства чаще вредит, чем помогает, и благоразумно остаются в стороне. Но результат один и тот же – горячая молодость приносит и пользу, и вред, а благоразумная зрелость не делает ни того ни другого.

— Ну вот, суд закончился, и теперь моя власть над вами безгранична, — говорил ростовщик Джафар горшечнику Ниязу и его дочке Гюльджан, когда после объявления приговора они втроем покинули место судилища. — Красавица, с тех пор как я случайно увидел тебя, я лишился сна и покоя. Покажи мне свое лицо. Сегодня, ровно через час, ты войдешь в мой дом. И если ты будешь благосклонна ко мне — я дам твоему отцу легкую работу и хорошую пищу; если же ты будешь упрямиться, тогда, клянусь светом очей моих, я буду кормить его сырыми бобами, заставлю таскать камни и продам хивинцам, жестокость которых в обращении с невольниками общеизвестна. Не упрямься же и покажи мне свое лицо, о прекрасная Гюльджан! Сладострастными, крючковатыми пальцами он приподнял ее покрывало. Гневным движением она отбросила его руку.

— И эта хромая, горбатая, кривая обезьяна осмеливается посягать на такую еще не бывалую в мире красоту! — воскликнул он. — Зачем, зачем я вытащил его вчера из воды; и вот мое дело уже обратилось против меня! Но посмотрим, посмотрим еще, грязный ростовщик! Ты еще не хозяин над горшечником и его дочерью, они имеют еще целый час отсрочки, а Ходжа Насреддин за один час может сделать столько, сколько другой человек не сделает за целый год!

Между тем ростовщик, достав из своей сумки солнечные деревянные часы, отметил время:
— Жди меня здесь, горшечник, под этим деревом. Я вернусь через час, и не пытайся скрыться, ибо я все равно разыщу тебя даже на дне морском и поступлю с тобой, как с бежавшим невольником. А ты, прекрасная Гюльджан, подумай над моими словами: от твоей благодарности зависит теперь судьба твоего отца.

И с торжествующей усмешкой на своей гнусной роже он отправился в ювелирный ряд за украшениями для новой наложницы.

Горшечник, согбенный горем, и дочка его остались в тени придорожного дерева. Подошел Ходжа Насреддин:

— Горшечник, я слышал приговор. Тебя постигла беда, но, может быть, я сумею помочь тебе?

— Нет, добрый человек, — ответил горшечник с отчаянием в голосе. — Я вижу по твоим заплатам, что ты не обладаешь богатством. Мне ведь нужно достать целых четыреста таньга! У меня нет таких богатых знакомых, все мои друзья бедны, разорены поборами и налогами.

— У меня тоже нет богатых друзей в Бухаре, но я все-таки попробую достать деньги, — перебил Ходжа Насреддин.

— Достать за один час четыреста таньга! — Старик с горькой усмешкой покачал седой головой. — Ты, наверное, смеешься надо мной, прохожий! В подобном деле мог бы достичь успеха разве только Ходжа Насреддин.

Вскочив на ишака, он исчез в базарной толпе…

Мой отзыв:
Святая Земля - самое большое и могущественное королевство на землях Севера. Её короли получают благословение небес и особый светлый Дар править справедливо и мудро, а руки их исцеляют болезни, и потому таких королей называют благими.
Король Эральд - достойный справедливый правитель - пал жертвой заговора своего же брата, он и его супруга погибли, а новорожденный сын пропал. Мятежный принц возвёл на трон своего сына, заключив сделку с силами преисподней и расплатившись его душой. И теперь королевством правит тёмный властелин - бездушное чудовище в человеческом обличье, а в Святую Землю незримо проникают демоны.
Молодой некромант Седрик отправляется на поиски законного наследника трона и находит его в нашем мире. Кирилл, подлинное имя которого Эральд, как у отца, унаследовал благой дар. Он возвращается в родной мир, чтобы спасти Святую Землю, которую заполонили теперь предательство, подлость, ложь, властолюбие, корысть, жестокость, голод, отчаяние. Кирилл-Эральд стремится вернуть не только благодать оскверненной Святой Земле, но и душу тёмному властелину, а борьба с силами Ада ведется не силой оружия, а силой убеждения и веры.
Книга произвела на меня очень сильное впечатление. Сила духа юного благого короля и его соратников, их любовь к родной земле и готовность к самопожертвованию просто пронзили моё сердце.
Рекомендую любителям серьёзного психологического фэнтези. 

В трагическую годину История возносит на гребень великих людей, но сами трагедии – дело рук посредственностей.

Уложив гостей и не обнаружив в доме ни Генриха, ни Наташи, Андрей Покровский переоделся в спортивный костюм и прогулялся по саду. Генрих, вероятно, еще у тетки. А где, интересно, это чучело огородное?

Теперь он лежал в темноте поверх одеяла, прислушиваясь к звукам, доносящимся из холла. Вот наконец хлопнула входная дверь. Сначала он подумал, что вернулся Генрих, но потом женский голос сказал" «Блин!» — и он понял, что это его замечательная помощница. Самое забавное, что почти сразу же она принялась звонить по телефону и что-то бубнить. Конечно, он и знать не знал, в каком она состоянии. До тех пор, пока Наташа не появилась на пороге его комнаты.

— Тук-тук, — сказала она после того, как открыла дверь и нарисовалась в проеме. — Вы не спите?

Покровский против воли усмехнулся, глядя на нее из темноты. Она-то его наверняка не видела.

— Чего вы хотите? — вполголоса спросил он.

— Вы не спите! — выдохнула она. — Мне столько всего нужно вам рассказать!

— Сейчас?!

— Случилось страшное, — повторила она фразу, которая не произвела никакого впечатления на идиота Парамонова, но ей самой казалась поистине судьбоносной. — Я была у Бубрика.

— Неужели? — Покровский сообразил наконец, в каком она находится состоянии, протянул руку и включил бра над кроватью. — Боже милостивый! — тут же воскликнул он и сел. — Где вы были?

— Я же говорю — у Бубрика.

Наташа покачнулась и попыталась двумя руками ухватиться за спинку стула. Стул уехал в западном направлении.

— Вы с ума сошли! — прервала его тираду Наташа. Отчего-то ее страшно возмутило его предположение.

— Чем от вас пахнет? — спросил Покровский.

Наташа подалась вперед и шепотом сообщила:

— Страхом…

— Такое впечатление, что кого-то тошнило.

— Конечно, меня вырвало! — — оскорбилась она. — Но я продезинфицировала рот коньяком. — Почему-то ей казалось, что Покровский уже знает об ужасах, которые происходят в соседнем доме. — Вы, вероятно, не видели этого своими глазами…

— Чего? — тупо переспросил он.

— Как они едят. Они едят и утираются салфетками! — с неподражаемым выражением сообщила она. — Спокойно смотреть на это невозможно!

А сверху свисают колготки… Я видела в окно, как они улыбались.

— Колготки?

— Нет, Бубрики. Они сидели вдвоем и брали с этой тарелки мясо… О-о-о!

— Какого черта вас понесло к Бубрику? — снова спросил Андрей, не зная, как реагировать на нее, пьяную. Она была смешная и жалкая одновременно.

— Ну вот что, — сказал Покровский и поднялся на ноги'. — Вам надо принять душ…

— Нет! — испугалась Наташа. — Мне надо с вами поговорить о личном. Сядьте!

И она двумя руками толкнула его в грудь. Покровский, не ожидавший ничего подобного, потерял равновесие и свалился на кровать, нелепо взмахнув руками. Наташа вскарабкалась туда вслед за ним, подползла к нему на четвереньках и, дохнув в лицо коньяком, шепотом сообщила:

— Господи, чем я это заслужил? — прокряхтел Покровский, прилагая все силы, чтобы подняться и поднять Наташу вместе с собой.

Она не хотела, чтобы он двигался, и изо всех сил нажимала головой на его солнечное сплетение.

Он сдался и снова упал на подушки.

— Вы лучший, — сообщила Наташа и обняла его двумя руками, как дядюшка Скрудж из диснеевского мультика обнимал свое золото.

— Я сражен в самое сердце, — пробормотал Покровский и решил, что лучше всего дождаться, пока она уснет, и потом оттащить ее на второй этаж.

— Когда я вижу вас… — горячо начала Наташа, щекоча его шею своим «ежиком».

— Ш-ш-ш! — шепнул он. — Давайте просто полежим.

— Обнимите меня! — попросила она.

— Ладно, — согласился Покровский после паузы и попытался сообразить, когда последний раз попадал в столь нелепую ситуацию.

Интересно, она вспомнит наутро, что вытворяла? Несмотря ни на что, ему хотелось, чтобы она помнила. Через минуту раздалось сопение — его мучительница заснула. Покровский осторожно вывернулся из-под нее и, кряхтя, поднял ее на руки.

                                                                            .  .  .
— Что, она напилась кофе? — с пониманием спросил Вадим.

— Уверяю вас, до кофе у нее дело не дошло, — заявил Покровский. — Судя по сбивчивым рассказам, она выпила коньяку, ее стошнило, и тогда она снова выпила коньяку.

— Пап, она там задохнется, ее ведь с головой укрыли, — сказала Марина, и тут плед громко запел:

— Не печалься о сы-ыне, злую долю кляня-аа… Ты-гы-дым, ты-гы-дым…

Покровский нервно рассмеялся и посоветовал дочери:

— Иди спать, я транспортирую ее до места дислокации.

— Но я хочу тебе помочь!

— Иди-иди! — прикрикнул он. — А то наслушаешься всякой ерунды. Пьяные женщины иногда говорят такие вещи, от которых краснеют даже прапорщики.

— По бурлящей Росси-и-и он проносит коняа-а… Ты-гы-дым, ты-гы-дым… — в два раза громче исполнил плед.

Хихикнув, Марина ретировалась, а Покровский отогнул край пледа и увидел, что Наташа лежит с закрытыми глазами, раскрасневшаяся, как булочница возле печи.

— У вас случайно не жар? — пробормотал он и потрогал ее лоб.

— Это жар любви! — с надрывом заявила она и попыталась схватить его за руку.

Он отдернул ее и сказал Вадиму:

— Пойди открой дверь ее комнаты. Вон там, справа от лестницы.

Вадим побежал наверх, а Покровский просунул ладони под Наташу и рывком поднял ее на руки.

Она немедленно прижалась к нему всем телом и обняла за шею. И произнесла, не открывая глаз:

— О! Как от вас приятно пахнет…

— Не то что от вас, — парировал он. — По-хорошему, вас надо хорошенько вымыть.

— Вымойте, — разрешила она томно.

— Да уж, больше мне делать нечего…

— Гро-мы-ха-ет гра-жданская война-а-а! От темна-а-а до темна-а!.. — на весь дом затянула Наташа.

— Много в поле тро… — Покровский сильно встряхнул свою поклажу, она тотчас забыла про пение и простонала:

— Ой, все внутренности во мне перемешались!

— Ничего, вы поспите, и они разлягутся по местам.

— А где Бубрик? — Наташа распахнула глаза.

В них плескался коньяк.

Каждый человек приходит в мир сей, дабы выполнить свой долг, будь тот долг ничтожен или велик, но чаще всего человек и сам этого не знает, и природные его свойства, его связи с ему подобными, превратности судьбы побуждают его выполнить этот долг, пусть неведомо для него самого, но с верой, что он действует никем не понуждаемый, действует свободно.

Человек – это некое единство мысли и плоти, воздействующее на других людей и преобразующее мир. И вдруг единство это нарушается, распадается – и что тогда человеку мир и все прочие люди?

- Я обещал поговорить с вами, Алиенор. Правда, планировал сделать это утром, но вижу, что придется сейчас. Вы меня боитесь?

Боюсь? Да я умираю от страха! У меня паника!
- Скажем так, разумно опасаюсь.

Он почему-то перешел на «ты».
- Но чего? Ангер мне сказал, что в своем мире ты знала мужчин. Разве это неверно?

- Ну, во-первых, это было не в этом теле. Алиенор-то девственница.

Он спросил с недоверием:
- Тебя это смущает?

- Честно говоря, не очень. Мне не нравится другое. Я как-то не планировала ложиться в постель с малознакомым мужчиной.

Лицо его сначала стало удивленным, а затем прояснилось.
- Милая, об этом раньше надо было думать. Сегодня ты стала моей женой перед богами, а значит, не должна уклоняться от выполнения супружеского долга.

Не надо меня долгом попрекать. Я и так уже была злая, а тут просто взвилась:
- Долга? Я никому ничего не должна. На ваши религиозные заморочки мне плевать, я не из этого мира. Я не позволю никому за меня решать, с кем мне спать.

Я думала, он тоже разозлится, но он спокойно смотрел на меня, на лице была только тень удивления. Кажется, он решил действовать убеждением.

- Но раз ты согласилась участвовать...

- А у меня был выбор?

- Не было, - признал король, - но это не дает тебе права нарушать договоренности.

Тут уже удивилась я, вернее, сделала вид, что удивилась.
- Какие договоренности? Я подписалась на то, чтобы обманывать вашего заклятого врага, давая вам возможность отсрочить войну. По крайней мере ваш маг именно об этом меня просил. Об этом мы договаривались, и я свою часть договора свято исполняю. Герцога мы обманули, он ничего не заподозрил. Утром он отбудет домой в полной уверенности, что его план удался.

- Ты думаешь, этого достаточно?

- По вашему нет? Наследник вам, как я слышала, не требуется, по крайней мере на этом этапе. А я не собираюсь играть с вами в счастливую семейную жизнь. Не имею ни малейшего желания. Всю жизнь я избегала брачных уз, и не собираюсь что-то менять.

Что за пургу я несу! А Таргелен, похоже, принимает все за чистую монету. Кажется, он основательно сбит с толку, но еще пытается барахтаться. Другой на его месте уже схватил бы меня и притиснул, а этот прилично воспитан, все еще стремится убедить упрямую бабу словами.
- Но Алиенор, нас обвенчали в храме!

- Мало ли что!

- Это священные узы, их нельзя просто так разорвать.

- Тем более.

- Но послушай, неужели Ангер тебе не сказал?... По договору в течение пяти лет после бракосочетания ты должна родить мне наследника.

- Первый раз слышу. Это не мой вопрос.
Вообще-то что-такое мне говорили, но не признаюсь ни за что. У мужика же глаза на лоб лезут все выше и выше.

- Как не твой? Я-то не могу сделать это без твоего участия.

- Раньше надо было думать.

- Алиенор! Вы издеваетесь?

- А вы как думали?

Король смотрел на меня зверем. Он-то надрывается, аргументы ищет, а я талдычу заученные много лет назад фразы, и с меня как с гуся вода.
Мой метод не дал сбоя! Еще несколько реплик, и он сдуется. Отступит. Или попытается меня убить, что тоже вариант. Но это ему невыгодно, так что вряд ли. В любом случае я ему не дамся. Я посмотрела на короля: его уже всего трясло от гнева, но он не сдавался и не торопился перейти к рукоприкладству. Эх, вот что значит королевское воспитание. Но успокоиться ему было необходимо, для чего Таргелен подбежал к столику, налил воды из графина и выпил залпом. Затем сделал несколько глубоких вдохов. Успокоил дыхание и продолжил меня уговаривать:

- Итак, Алиенор, ты согласилась морочить голову герцогу, но отказываешься нести последствия своего согласия. Хочешь бросить нас сейчас, в самом начале пути. Не кажется ли тебе, что это не слишком благородно? Учитывая то, что мой маг спас тебя от смерти.

Эх, не на те кнопки он давит. Сейчас нагоню пургу по высшему разряду.
- Я вас об этом не просила. Вы выдернули меня из моего мира без моего согласия, не оставили мне выбора и пытаетесь заставить плясать под свою дудку. Тоже не назовешь верхом благородства.

И после этого он меня еще уговаривает? Да он просто ангел!
- Но мы дали тебе новую весьма привлекательную жизнь. Теперь ты королева далеко не последнего в этом мире государства.

- Я от этого не отказываюсь.

- Тогда что тебе не нравится? Я вроде не кривой, не косой, не жирный, не старый и не совсем урод. Поверь, тебе со мной будет хорошо.

Я выдала свою коронную реплику:
- Это ваша точка зрения. 

— Кажется, я нашел ее! — заявил Дима Дьяков, врываясь в кабинет главы фирмы «Счастливое лето» Матвея Каретникова. — То, что доктор прописал. Смотрите сами!

Жестом победителя он протянул своему боссу анкету, старательно заполненную Тиной накануне вечером.

— Даже рассчитывать не мог на такую удачу, — продолжал он ликовать. — Обычно красивые девицы хитры, расчетливы и излишне предприимчивы. Но эта — святая простота! Наив в чистом виде. Вы почитайте, почитайте! 

На вопрос: «Ваша самая большая страсть» — Тина коротко ответила: «Драгоценности». Потом в скобочках мелко приписала: «(И живопись)».

Порыв писать правду, правду, одну только правду боролся в ней с пониманием взятой на себя ответственности. 

— Дальше еще интереснее! — радостно улыбнулся Дьяков.
«Чему вы посвятите себя, если победите на конкурсе красоты?» — «Поиску мужа. (И борьбе против шуб из шкурок натуральных животных.)»
— Натуральные животные! Прелесть, прелесть! — потирал руки Дьяков, сверкая быстрыми и зоркими глазами. — Клянусь, эта девица сидит и ждет, когда за ней приедет принц на белой лошади! В голове у нее корзиночки с кремом, к тому же Вадик уверяет, что она красива, словно Клеопатра.

    Предполагаемая Клеопатра не остановилась на достигнутом и в пункте 23 после слов
«Ваша самая заветная мечта» начертала: "Узнать, чем закончилась «Санта-Барбара». Строчка была замарана, и над ней надписано: «Участвовать в строительстве новой России».

Также в анкете попадались настоящие перлы типа:

«Что вы готовы отстаивать с оружием в руках?» — «Шоколадный торт». — Криво зачеркнуто и переправлено на «Мир во всем мире».

— Ну? Что вы думаете? — спросил Дьяков, плюхаясь в кресло и принимаясь вертеться в нем, точно ему было горячо сидеть. — Рискнем?

— Рискнем, — согласился Каретников. — Не зря же мы затеяли все это! 

 

— Я хочу заполучить мужа? — изумленно переспросила Вероника.
— Вы так написали, — мягко заметил Каретников. Вероника кинула укоризненный взгляд на Тину. Та сконфуженно потупилась.

— Ах да. Мужа. Конечно, — пробормотала Вероника. — Муж — это как раз то, чего мне отчаянно не хватает.

— И при этом вы любите драгоценности?

— Еще бы не любить! — согласилась Вероника, вливая в себя остатки шампанского из бокала. — Сплю и вижу бриллиантовое колье.

— В бархатном футляре, — мечтательно добавила Тина, которая беззастенчиво влезала в любые разговоры, которые достигали ее ушей.

— Значит, вам нужен богатый муж, — сделал заключение Каретников. — Такой, как я.
 
 — Господи, пусть мой план удастся! — взмолился Каретников, прикрыв глаза и сцепив руки перед собой — Пусть Веронику Смирнову убьют! И поскорее, господи, поскорее!

 — Ты слишком многое знаешь о прошлой ночи! — зловещим голосом прошипел человек в маске. — Поэтому умрешь. Все умрут!

    Без сомнения: тот, кто сидел за рулем, пытался убить ее. Тот, кто давил на педаль газа и нужным образом поворачивал руль. Через лобовое стекло Вероника хорошо видела шофера. Буквально долю секунды, но рассмотрела его отчетливо.
    Это была молодая женщина в зеленом. 
   

    И никто не обратил внимания на то, как по дальней лестнице легко взбежал на второй этаж элегантный мужчина с сединой в постриженных бобриком волосах. На согнутой руке у него висел пиджак, под пиджаком был спрятан пистолет. «Как удачно, — удовлетворенно думал он. — Паника, массовое бегство, сумасшедший в туалете… Все как по заказу». Улыбка тронула его губы. Он застрелит Веронику и спокойно уйдет. 

  

    Ей не хотелось быть жертвой. Она решила, что, если начнет хныкать, опустит руки, убийцы обязательно с ней разделаются. Ей не хотелось, чтобы с ней разделались. Поэтому она наказала Рыськину быть готовым к дальнейшему расследованию. 

Когда человек, сраженный горем, начинает говорить о своей беде, описывать ее обычными словами, значит, он уже смирился. На смену отчаянию, почти физическому ощущению своей муки постепенно приходит душевная боль, жестокое раздумье.

    "Эта книга, сколь бы ни вызывала в определенных местах рассказа нашего улыбку или веселие, несомненно будет являться данью высочайшего уважения к человеку, который опередил свое время, создал целую эпоху и равного которому по сей день нет ни в одной стране мира!

    Извечно светлая память и глубочайшее почтение потомков вам, князь, винодел и патриот Лев Сергеевич Голицын"
Андрей Белянин

Справка: Князь Лев Сергеевич Голицын (1845-1915) — основоположник виноделия в Крыму и промышленного производства игристых вин в Абрау-Дюрсо. Основатель усадьбы «Новый Свет».
 
Цитаты из повести
 

— Милостивый государь, позвольте представиться: Андрей Валентинович Шмалько, действительный член журнала «Русская нива»! Могу ли я задать вам несколько вопросов?

— Сделайте милость.

— Как утверждается, вы намерены производить в Крыму русские шампанские вина?
— Не только. У меня уже получается весьма неплохое тихое вино.

— Это неважно! Нашим читателям хотелось бы понять, как вы дерзнули даже помыслить о том, что вина российские могут хоть на версту приблизиться в славе к французским. Как вы посмели затеять эту заведомо проигрышную авантюру против самой Франции, признанной столицей виноделия культурной Европы? Как можно было допустить греховную, бесчестную и подлую мысль о том, чтобы отнять у Парижа-а… его исконное право-о… на лучшее шампанское в мире-е⁈ Да кто вы такой после этого⁈

— Я — князь Лев Голицын. А вы — труп. 

— О, месье… этот вин, оно… слишко́м грузинско́е!

— Э-э, батоно, это же на фкус чистаэ французскаэ!

— Синьор, я не… но это точно не Италия! Это, скорее, отличное рейнское…

— Мин херц, это вино более похоже на римские сорта. Рейн делает лучше!

…А ведь все это добро на моих глазах выращивалось, культивировалось, селекционировалось, купажировалось, производилось и выдавалось готовым продуктом именно у нас в Крыму! 

    И как же хорошо, что на определенном этапе мне вдруг удалось ужать себя до одного-единственного дела и, забросив все остальное, отдать себя производству чисто российских вин. И ничему другому…

    Москва, наша древняя столица, живет и ширится на деньги ткацких мануфактур, купцов, промышленников, а значит, более традиционна и патриотична. За ними дело не станет, они своих всегда поддержат и руку подадут! Вот только тонких ценителей изысканного виноделия среди них мало…

    Петербуржцы же всегда более ориентированы на западные ценности, их выгода в больших государственных заказах, местными чиновниками-взяточниками и распределяемых. Однако именно тут по дорогим ресторанам можно встретить людей, которые с завязанными глазами по одному запаху отличают мерло от каберне, с указанием страны, года сбора урожая, да еще и левого-правого склона!

    Мне же следовало победить и тех и других…

    А сделать оное открытым турниром никак не представлялось возможным, как недоступно честному человеку выиграть в карты у прожженных шулеров. На данный момент мне было совершенно необходимо убедить прижимистое купечество и презрительную интеллигенцию в том, что их цели по жизни совпадают в одной бутылке крымского вина! 

    Как водится, я встал сказать обществу короткую речь, ибо купцы длинных слов не любили, а господа офицеры — не понимали.

— Друзья мои! Позвольте угостить вас всех новейшим вином Российской империи — шампанским «Парадиз»! 

 — Первый тост — за русское купечество, коему нет равных ни в богатстве, ни в деловой хватке! Кто не выпьет, тот не патриот!.. 

— Вторым по счету, но не по значимости прошу выпить за русское воинство! Стоя, до дна — и бокалы об пол! Кто не с нами, тот Родину не любит!

Офицеры вскочили как подорванные, половые только и успевали метаться, словно зайцы угорелые, разнося подносы с шампанским... 

Я вовремя поймал взрывоопасную паузу и громогласно прорычал на весь зал:

— Не будем ссориться, друзья мои! Ради вас всех пью сие шампанское, как был приучен в Крыму! Но умоляю: не пытайтесь это повторить…

После чего забрал у официанта бутылку, зубами вытащил пробку и выпил все до дна прямо из горла! Общее минутное оцепенение, затем гром аплодисментов и… надо ли говорить, что началось в зале? Вы и так все поняли правильно.

Торговцы, военные, купцы, их помощники, денщики господ офицеров — все скопом кинулись хватать бутылки, показывая заезжему крымцу, на что способны Москва и москвичи… 

    Наутро московские, да и столичные газеты пестрили статьями об ужасном князе Голицыне, о неподобающем поведении его, ссылаясь на свидетельства очевидцев и полное моральное падение честных граждан из-за какого-то там «Парадиза»!

    О лучшей рекламе я не мог и мечтать. 

    Однако же, прекрасно осознавая, что не могу повторить то же в культурной столице государства нашего, я предпринял поиски другого пути...  Ибо Санкт-Петербург — это вам никаким боком не Москва, сами понимаете…  Петербуржцы пьют не менее, однако им важен антураж, концептуальный подход, поиск высоких смыслов...  И вот в должно обозначенный день и час я вновь вышел с речью, но уже к изысканной столичной публике...
— Драгоценные друзья мои и уважаемые гости! Позвольте представить вниманию вашему столь необычный предмет, что и во многих словах языка русского непривычно отдавать ему понятия высокие, а речь низкая недостойна и самого произношения пред такими значимыми людьми, чьи имена уже есть сама гордость Отечества нашего и, вопреки гулкому гласу завистников, сияет ярко на небосклоне избыточности европейской культуры, величию коей мы не только стремимся соответствовать, но и дерзаем предвосхитить!..
— На столах перед вами проставлено экспериментальное российское шампанское из крымских земель поместья Парадиз. Но, прежде чем дерзать пробовать оное, имейте в виду, что в соседней комнате находится врач Степан фон Мюллер из Берлина, имеющий аппаратуру для исследования последствий для вашего организма после принятия глотка или фужера не французского, а именно русского вина. При первых же признаках ощущений чего-либо прошу обращаться к нему! Теперь же фужеры с экспериментом — в студию! ... знатоки сначала понюхали, подумали; лизнули, подумали; сделали первый глоток, покатали на языке, выплюнули в специальную тару, подумали и дружно, в порядке очереди отправились в соседний кабинет к «немецкому доктору»… 
    Десять минут спустя треть знатоков знала, что у них лучшие показатели и крымское вино значительно повысило качество их крови. Еще треть должна была выпить пару-тройку бокалов, явившись на «дообследование». Те же, кто приполз уже на четвертую-пятую проверку к «доктору» совершенно в стельку, были признаны самыми твердыми в противодействии алкоголю, а значит, получили на выходе по бутылке «Парадиза» в подарок!

    Опять-таки надо ли говорить, что писала столичная пресса на следующее утро:

«Шумные вина князя Льва Голицына произвели невероятный фурор среди культурных ценителей Санкт-Петербурга!»

«Кто бы и что бы вам ни говорил, но после врачебной консультации европейского специалиста стало кристально ясно, что сие русское шампанское действительно оказывает полезное влияние на печень и душевный настрой тех отважных людей, кто способствовал сему эксперименту!»

«На сегодняшний день поставщики стола Его Государева Императорского Двора озаботились предположительной доставкой крымских вин из поместья Парадиз, так как на них идут весьма положительные отзывы как из старой Москвы, так и из высокой столицы нашей…»

    Благодаря связям с ведущими виноделами и какому-никакому, но авторитету в этом деле мне удалось получить официальное приглашение на Всемирную выставку в Париже, куда я прибыл не просто как гость, но как полноценный член жюри от Российской империи. Все-таки мир виноделов не так велик, а уж специалистов по игристому вину перечесть и на одной руке пальцев хватит.

    Ведущим всего этого пафосного мероприятия был знатный русофоб, хоть и мастер своего дела, граф де Шандон. Дегустация проходила в отдельном зале, где за запертыми дверями чинно сидели десять членов жюри, считая и меня, а официанты, бесшумно скользя по паркету, подавали нам фужеры с шампанским.

Разумеется, никаких бутылок не было, но каждое вино имело нумерацию. Всего к участию по предварительному согласованию было допущено восемь марок. И, как вы уже наверняка догадались, больше половины из них поставлялось французскими виноделами. 

…Далее началась сама дегустация. Не буду врать, будто бы представленное «вслепую» шампанское различных фирм было хоть в чем-то недостаточно хорошо. Увы, нет. Сотни лет виноделия дали возможность французам отработать идеальные технологии производства. В отличие от нас, к слову сказать.

    Вкус, цвет, аромат, оттенки фруктов, цветов или ягод, правильный перляж (это такие пузырики, они должны идти витой струйкой от дна фужера вверх), мягкое и долгое послевкусие — на парижском Гран-при случайных выскочек не бывает…

    Когда экспертиза была окончена и ведущий при всех дважды посчитал голоса, отданные большинством за вино номер четыре, и выставил бутылку-победительницу, зал разразился заученными аплодисментами. Все прекрасно знали, что это Мумм, принадлежащий компании «Моэм и Шандон», так что «чисто случайно» шампанское самого графа Шандона оказалось победителем!

    Вот уж впрямь — кто бы мог подумать — удивительное дело, мы-то всегда считали, что уж в цивилизованных Европах все по-честному!

    Граф щелкнул пальцами, и точно такие бутылки были поставлены перед каждым членом жюри. Разумеется, теперь он должен был сказать речь. В этот раз производитель и глава фирмы «неожиданно» решил вспомнить о простых работягах. Это становилось модным трендом:

— Отличному качеству шампанского, которое мы все сейчас пьем, мы, скромные производители, в первую очередь обязаны обычным рабочим, которые пашут на нас поколениями уже больше ста лет. За них, за их самоотверженный труд я поднимаю свой первый бокал!

— Вив ля Франс! — хором прокричали все, кроме меня.

Именно поэтому повисла нехорошая, черная пауза, которой я и поспешил воспользоваться:

— Дорогой граф, признаться, я давно мечтал найти в Париже хорошего распространителя моих крымских вин! Похоже, я его нашел! Вы сделали мне лучшую рекламу, поскольку... сейчас вы пьете МОЕ шампанское!

— Ка… как? Я сам проверял этикетки и форму бутылок… я не мог…

— Переверните и посмотрите на донышко! Все посмотрите! Там четко выдавлено: «Парадизио», Крымериа! Это наше шампанское из Нового Света, и вы все… ВСЕ признали его лучшим!

     Я возвращался домой в Россию победителем! Впервые в истории страна наша получила главный приз за традиционные вина Франции, у коей во веки веков не было конкурентов на всем Европейском континенте. 

…Меня же по результатам всех проверок объявили уволенным.

    То есть комиссия Удельного ведомства признала высочайшие успехи в деле становления заводов Абрау-Дюрсо и Массандры, а также неоспоримые качества производимых здесь вин. Однако, как было указано в служебной записи, «господин Голицын, являясь, несомненно, прекрасным строителем, а также знатоком вин с международным именем, тем не менее ничего не смыслит в финансах. 

    Получается, что как наладить производство и качество — так это ко мне. А как пользоваться результатами трудов — так это уж, князь, извините-подвиньтесь! У нас есть более эффективные управленцы...

    Ну ладно, ладно, по чести говоря, чиновники наши не ограничились устной благодарностью. Все-таки мое шампанское с Нового Света, Абрау и портвейны Массандры подавались к царскому столу. Видимо, император с супругой где-то на что-то нажали, решив сделать мне приятное…
    «В связи с освобождением от должности Льву Сергеевичу Голицыну тем не менее указано назначить выходное пособие в размере ста тысяч рублей!» 

    Да, еще во время первых беспорядков в Москве я встал сразу на обе стороны баррикад, затаскивая в свои погреба в Трубниковом переулке раненых рабочих и сбитых казаков, всех перевязывал, успокаивал, отпаивал лучшим вином, мирил, ни разу не разделяя на правых и виноватых. Для меня все они были русские люди!

А когда в двери начала ломиться полиция, я кричал: 

— Пошли вон, фараоново племя, у меня именины, и все, кто находится в моем магазине, — мои гости!

— Как же это так-то? — опешили слуги закона. — А нам-то чего делать? Нам же начальство враз холки намылит и не постесняется…

— Компенсирую, — согласился я, выставив ящик крымского мерло за дверь, и полицейские счастливо отвалили. 

    Похоже, я и впрямь лишен был коммерческой жилки, но, прекрасно понимая, к чему все идет, во избежание постыдного банкротства предпринял единственно возможный шаг: я не продал свой завод, я его подарил! 
    Когда по моему нижайшему приглашению великий государь Николай Второй с семейством на паровой яхте «Штандарт» прибыл в наши края, я устроил ему торжественную встречу. Быть может, впервые он увидел меня в парадном костюме-тройке с бабочкой, без привычного армяка и кавказской папахи.

Я показал весь завод, все подвалы, новую подъездную дорогу, раздарил его свите дорогие антикварные вещи из собственной коллекции, накрыл роскошные столы, и, только когда мы остались наедине, государь согласился выслушать меня приватно. 

— Дело в том, что у меня еще есть незаконнорожденный сын…

— Не может быть, да вы что⁈ А можно я потом жене расскажу?

— Все в воле вашей, но я уже стар и небогат, так вот не могли бы вы взять его под свою опеку?

— Ну, просьба действительно неожиданная, однако же… Думаю, да! Но кто же он?

— Мое дитя перед вами, — я широко развел руки в стороны. — Это мой Новый Свет, мой завод шампанских вин, мои виноградники, мой дом, все мое поместье! Возьмите, владейте, не позвольте никому обидеть его после моей кончины. Для себя же буду просить одного: остаться здесь и быть полезным до своего смертного часа.

    В итоге царь получил все, что у меня было: мои винные коллекции, собрание картин и антикварных редкостей, огромное поместье с виноградниками, полноценный завод, способный давать превосходную продукцию, ну и попутно все мои долги.

    Даже для него было не самым простым делом все их оплатить, но Николай сдержал слово. Мне было позволено остаться в родном доме и продолжить работу, я даже успел выступить на большой презентации в честь моего же двадцатипятилетнего юбилея в качестве российского винодела.

    Только теперь мои заслуги вдруг признавались сразу всей Европой! Даже капризные французы в конце концов первыми объявили меня «главным сомелье мира» и даже «королем винных экспертов», не погнушавшись наградить своим знаменитым орденом Почетного легиона!

    Многочисленные завистники мои говорили, что все победы Нового Света, Абрау-Дюрсо или Массандры одержаны мною благодаря обману доверчивой публики, бытовому мошенничеству вкупе с нетребовательными вкусами народа, случайному покровительству царской семьи либо вообще невразумительному чуду везения.

    Оценивать реальный труд мало кто спешил. Невероятный, ежедневный труд, десятилетия, отданные виноделию, пот, слезы, нервы, убитое здоровье, утрату личной жизни, вечную заботу о детищах моих… Разве только Господь поймет и отпустит мне грехи мои. На него лишь уповаю. 

«Берите лучшее, что есть у заграницы, но не раболепствуйте!»
«Мое заветное желание, чтобы все сделанное мною служило усовершенствованию русского виноделия!»
Лев Сергеевич Голицын 

Носителя власти можно сравнить лишь с врачом: обоим в равной степени знаком этот неудержимый ход событий, где главное – не промедлить и неусыпно наблюдать за самыми безобидными недугами, ибо они могут стать симптомами недугов грозных, и, наконец, обоим знакомо вечное сознание ответственности за такие сферы, где последнее слово остается все же за будущим! Равновесие общественного организма, так же как и организма человеческого, не может быть установлено окончательно, и труды на этом поприще никогда не могут считаться полностью завершенными.