Что же, развлечение на ночь выбрано: она скоро умрёт, вполне вероятно, крайне неприятным образом — так отчего бы не сделать самой себе небольшой подарок напоследок? Фейри почти пожалела о выбранном облике: кому-то вроде этого волка должно нравиться что-то более утонченное, изящное. Но, придётся разбираться с тем, что есть — и не с такими рожами мужчин совращают, если подумать.
до Раоки начало медленно доходить, что она, кажется, все же не умерла.
Эта мысль расстроила, потому что — серьёзно, если вывернуть душу наизнанку, смириться с собственной смертью и принять её, как наивысшее благо, если переломать себя и собрать заново очищенным — то воскресать мучительно больно, почти то же самое, что рождаться. Воистину, хочется рыдать на манер младенцев — о, теперь Раока неплохо их понимала, эти личинки личности чуют своими крохотными задницами, во что они вляпались!
Как же остро чувствуешь ценность проклятого времени, когда его так мало!
Раока ухмыльнулась в ответ на изумленный взгляд. После визита Короля-Под-Горой что-то сломалось в ней, сдвинулось, не то надломилось, не то, напротив, срослось — стало легко и свободно. Мечтать о будущем, стоя одной ногой в могиле… Разновидность удовольствия, свободы и вызова, все равно, что в сотый раз сбросить кожу — ей это нравилось; в этом странном состоянии хотелось до стона — жить, говорить правду, разгадывать загадки… и любить. Ведь эта жизнь, на самом деле, особенно хороша и остра до боли, когда тебе остались всего сутки.
самые красивые вещи зачастую и самые опасные тоже.
власть имущие в реальной жизни крайне редко соответствуют нашим о них представлениям.
Вот не ждал не гадал он понять на старости лет, что миры меняются, а сюжеты — нет. Вспомнив почти что с ностальгией, как один из их заводов пытались отжать конкуренты, Жрец настроился на веселье. Драконы, не драконы… выжить можно везде, главное — не забывать, кто ты и что можешь.
— Про профессора это ты загнула, чтобы приличный человек…
— Приличный человек тоже может сбрендить!
– Поехали на Рождество вместе? Отец будет рад, он… – Тут Киллер немного замялся, и смущенно добавил: – Он всегда хотел, чтобы у меня был друг.
Захотелось съязвить: настоящий друг, чтобы все равно, где и когда. Захотелось – и тут же подумалось, что Киллеру удалось задеть его за живое. Заставить задуматься – о настоящем. О любви. О дружбе. Словно мальчишку.
– Сначала жениха бросила, потом сама с собой заговорила, скоро первую кошку в дом притащит.
— Боюсь, что искусственное дыхание, при всех плюсах этого притягательного процесса, не спасло бы меня от трех стрел, торчащих в груди. И вообще, я глубоко сомневаюсь, что ты что-то смыслишь в лекарстве.
— Почему это не смыслю? — поспешила возмутиться я.
Нет, ну а чего он так категорично-то сразу? Даже обидно, что Фауст обо мне такого низкого мнения.
— Так, значит, смыслишь? — притворно удивился хитрющий феникс и задал прямо-таки провокационный вопрос: — И что же ты умеешь лечить?
— Нууу… — мысленно прикинула я и выдала чистую правду: — Умею градусники ставить!
Женский бюст испокон веков будоражит мужское воображение, а порой и вершит историю.
в пьяной компании, даже если ты совершенно трезв… заражаешься поведением окружающих.
Я кивнула, подхватила кружевное, невесомое нечто, и ломанулась в ванную, про себя подумав, что бабуля не оценила бы габариты бельишка. Она считала, если из белья после носки нельзя сделать хорошую тряпку для пыли, не стоит и брать такие трусы. Очень практичная женщина!
Я задумчиво осмотрел Эмму. Воробушек, ептыть. Сидит в одеяле, сверлит меня огромными глазками и еще на подозревает, что развода я ей не дам. И причина у меня, как у взрослого двадцатидевятилетнего мужика очень уважительная!
Потому что мне бабушка запретила.
Всегда приятно сравнить себя с тем, у кого в жизни все намного хуже, чем у тебя.
Иду к тому, которого мечтала бы соблазнить, и буду прятать их (чулки) до последнего вздоха, но второму, сближение с которым я вовсе не планировала, обязательно покажу. Где логика?
мормоны тоже люди
— Это ложь, вы же знаете.
— Вы меня не слышите! — повышает голос Екатерина Львовна, — неважно, правда, ложь… Обвинили, главное — в чем. Школе не нужны такие скандалы, понимаете? Как мне еще намекнуть на то, что вам пора писать заявление об уходе?
Я так счастлива!
Счастлива не тем восхитительно обманчивым счастьем, которое застит глаза и заставляет забыть обо всем, кроме него. Наверно, это удел юности, но мое счастье не меньше. Оно другое.
Чувствую, как внутри продолжает гореть что-то ласковое и теплое. Оно разгорелось сейчас ярким пламенем огромного костра — весь мир заполнит — но было и раньше, немного светило мне среди крушений и потерь, иногда становясь совсем-совсем маленьким, крошечным угольком. Мне удалось эту кроху пронести через все, что было. Кажется, мне удалось.
Маршрутки у нас в это время ходят набитыми по самую крышу, в них при всем желании не влезешь, да и боюсь я на них ездить, там что ни водитель — так несостоявшийся гонщик с комплексом неполноценности, их хлебом не корми, дай бензовоз подрезать.
— Не издевайтесь… — выдавила я. — Я же не специально…
— На моей памяти ты ничего не сделала «специально», Чернова, — заметил Давлетьяров, подходя к окну и раздергивая шторы. Утро (хотя, скорее, было уже ближе к полудню) стояло морозное и ослепительно солнечное. — Но твое "не специально" сопоставимо по масштабу последствий со стихийным бедствием.
ужиться с Давлетьяровым, судя по всему, способен только ангел небесный. А любая нормальная женщина на второй день совместной жизни наверняка огреет его сковородкой, соберет вещи и уйдет к маме. Влюбленные, правда, говорят, к нормальным не относятся, но рано или поздно угар пройдет, и глаза должны открыться…
ни слуха, ни голоса у меня нет, но петь я все равно люблю, за что меня в моем далеком детстве ненавидели соседи, потому что я пела хоть и фальшиво, зато громко, от души.
— Так вы были на защите? — спросила я зачем-то.
— Был, Чернова. — Давлетьяров недобро усмехнулся. — Должен тебе сказать, выглядела ты отвратительно. Руки трясутся, колени подгибаются, взгляд — как у подопытного кролика. Мне лично хотелось тебя пристрелить, чтобы не мучилась так.