-Внутри каждого из нас живут два волка, и они постоянно сражаются друг с другом. Один волк - это тьма и отчаяние, другой - свет и надежда. Кто из них побеждает? -Тот, которого ты кормишь.
Будет холод, очень яркий свет и громкий шум. В одну тысячную долю секунды ты потеряешь девяносто процентов сахара в крови и тебе захочется умереть. Но потом все закончится.
-Но нет такого понятия. как судьба. Мы можем, и всегда должны, создавать свое собственное будущее.
Краем глаза Кейси наблюдала за тем, как появившаяся на экране другая маленькая девочка с большими голубыми глазами и пухлыми губками указала рукой вверх, на звезды, и сказала тому, кто держал камеру:
-Я хочу попасть туда.
-Но это очень далеко, - сказал низкий мужской голос, показавшийся Кейси знакомым. Она пыталась вспомнить его, но никак не могла.
- Дорога займет много времени, - добавил женский голос, тоже долетевший из-за камеры. - И потом, вдруг ты долетишь туда, а там ничего нет?
-А если там что-то есть? - не раздумывая, возразила маленькая девочка.
Без надежды никак нельзя, Иден. За нее цепляешься как за соломинку, просто потому, что она есть. Надеешься, что твои поступки или слова могут что-то изменить. Вспомни «Звезду Смерти». Один человек годами скрывал удивительную, страшную тайну и хранил в сердце надежду, что когда-нибудь сможет достучаться до кого-нибудь и открыть, что у чудовища есть слабое место. Повстанцы, выкравшие чертежи на Скарифе, погибли, но надеялись до конца, что успели переслать сигнал. Лея надеялась, что эти чертежи попадут к повстанцам. Надежда, Иден. Она лежит в основе всего, во что мы верим. Без надежды мы ничто.
Как помните, я охарактеризовал вас как чистильщиков. Задача отряда - разыскивать и брать под контроль важные данные, информаторов, перебежчиков и так далее обычно путем быстрых аккуратных рейдов и атак.
Сейн поняла, что даже сотрудники спецподразделений вроде отряда «Инферно» не испытывали судьбу в такой степени, как «Мечтатели». Да, в каждой операции они рисковали жизнью, но бомб на себе не носили. Неудивительно, что партизаны танцевали, смеялись, пили и вообще вели себя так, будто жили последний день.
Пока они не набрались храбрости и не стащили те чертежи со Скарифа, я бы сказал, что Альянс, скорее, пригласит Императора на чашку чая и любезно попросит его подумать о капитуляции, если это не слишком его затруднит.
Да, но, знаешь ли, кое-чего Империя не понимает. Всегда остается надежда, Иден. Надежда на то, что, если достаточно долго говорить правду, ее услышит тот, кто поймет, что это действительно правда.
Уверяют многие, что будто за несколько лет прежде люди говаривали так, что и другие их выслушивали, равно как и предлагавшие разговор не продолжали оный беспрестанно, но дожидались ответа, которому внимали с рачением. Сказывают, будто бы и самая приятность разговоров состояла прежде во взаимном сообщении друг другу своих мыслей со скромностью и вниманием, хранимым с обеих сторон, ибо в тогдашние времена составлялся разговор двумя или несколькими людьми, которые говорили, дожидаясь ответа, и двумя или несколькими, которые отвечали и были выслушиваемы.
Может быть, с тех пор как умножились у нас журналы и словари, все начали думать, что знают все и имеют право не выслушивать друг друга. Может быть, многие столь начитались сих словарей, что чрезмерно повредили тем свою голову и по ошибке положили оную в число тех же самых словарей. Может быть, умы многих так уже настоялись, что выбили из головы ту скромность, которая доселе старинному мозгу служила вместо пробки. Может быть, многие опасаются, чтоб не заплесневели острые слова, не завяли замысловатые повести и не выдохнулись бы самые спиритуозные вести и новости. Но какая бы ни была тому причина, известно однако ж, что при сих сборищах почитается модою и великою наукою оной говорить всем вместе и не выслушивать друг друга.
Кстати ли вам иметь дедушек ваших ноги, когда даже и то уже вышло из моды, чтобы иметь такие, как у них головы? Вы стали во всем понежнее, и ваши силы и умики прежней силе и уму только что сущие же внучата!
…ныне благородное искусство состоит в том, чтобы казаться превыше своего состояния.
He опасайтесь нимало, чтоб дети ваши могли развратиться книгами. Посудите о сем, любезные старички, сами по себе и вспомните, что вы смолоду хотя только что читали да читали, однако ж все сии книги вы так позабывали, что не могли из оных занять ни худа ни добра. Подумайте, как же детям вашим можно быть в рассуждении оных памятливее вас? Они ведь вам по крови и разуму родные дети. – Нечего опасаться! Пусть таковыми затеями занимаются нынешние благоразумные родители. Пусть они знают содержание книг от доски до доски. Пусть они вникают в самые тончайшие мысли писателей. Пусть они открывают чадам своим, что сладость некоторых авторов не что иное есть, как зловредный яд. Пусть они открывают им, что те стези, по которым замышляют они их вести к блаженству, добродетели и славе, часто суть одни только тропинки, злоумышленно проложенные ими чрез тонкий и хлипкий лед! Пускай делаются они в рассуждении чад своих стражами, которые охраняют сердце и дух от поражения и нашествия утонченных пороков, хитрых обольщений и пагубных развратств и заблуждений! – Оставьте, любезные старички, таковые вздоры. Heможно вам получить в сем желаемого успеха, поскольку в рассуждении сей тончайшей части воспитания многие из вас сами суть только что состарившиеся младенцы.
Выбирайте книги по заглавию, а не по содержанию. Следуйте в сем моде и собственному вашему знанию и вкусу. Сколько можно, более старайтесь не покупать нижеследующих бесполезных и пустых книг: о добродетели, потому что все повествования о сем почитаются ныне наряду с тысяча одною ночью; о сердце, для того что по новой анатомии не находится оного в теле щеголей и щеголих; о благонравии, потому что всякий, мечтательно поставляя оное собственным свойством его, не почитает нужным читать истинных об оном предписаний; о совести, потому что не только книги о ней, но и сама она для многих ныне не нужна; об истинной дружбе, для того что оная есть заплесневелое и из употребления вышедшее свойство души; о благоупотреблении времени, потому что праздность есть главнейшее правило благоурожденных людей; и вообще не покупайте тех книг, которые содержат о том, что не есть модно и известно между большим светом; ибо все то, что не модно, разумеется под общим названием fadaifes. Дабы быть знающими в философии, накупите песен, a для сведения об истории наполните шкафы сказками. Для изучения физики купите все доселе изданные фокусы покусы. Руководством к благонравию и добродетели изберите разные нелепые и развратные сочинения иностранных бумагомаров. Родители должны предоставить деткам полную волю в составлении таковых библиотек и на перевод вздорохранилищ. He должно им вмешиваться в такое тонкое и многотрудное дело. Лучше положиться на авось либо и надеяться, что, может быть, чтение не произведет никаких худых последствий. Да и слыхано ли в старину, что люди приобретают всякие глупости и почерпают заблуждения из книг? Издревле известно, что все и всякие книги полезны.
Настала Масленица, и настало то время, в которое определено есть более, нежели сколько можно.
Слабость - это маска. Надевай ее, когда люди хотят убедиться в твоей человечности, но не в том случае, когда ты действительно ее чувствуешь.
— И я известен своим иммунитетом к печальным историям. Так что, если в ней нет ни одной говорящей собаки, я не желаю ее слушать. Ну, и? — Что "ну, и"? — В ней есть говорящая собака? — Нет, — огрызнулась я. — В ней есть будущее королевства и всех его жителей. — Вот досада.
— Твой друг, похоже, любит веселиться. — Он всегда был таким. Бросьте его в лагере фьерданских убийц, и через час они вынесут его на плечах. Этот цветочек расцветает везде, где бы его ни посадили. — А ты? — А вот я сорняк. — Мне нравятся сорняки. Они умеют выживать.
- Почему бы тебе не оставить меня в покое? - Но тогда я останусь один.
– А что насчет тебя, Штурмхонд? Откуда ты? Корсар ухмыльнулся. И вновь у меня возникло чувство, что с его лицом что-то не так. – Моя мать была устрицей, – подмигнул он. – А я – жемчужина. Затем он пошел прочь, фальшиво насвистывая какую-то мелодию.
– Значит, однажды ты решил отказаться от своей роскошной жизни и попробовать поиграть в пирата?
– Корсара, – исправил он. – И я ни во что не играл. Я знал, что принесу Равке больше пользы, будучи Штурмхондом, а не принцем, бездельничающим при дворе.
– И где же, по мнению короля и королевы, ты должен быть? – спросила я.
– В кеттердамском университете. Милое местечко. Очень помпезное. Пока мы тут разговариваем, на моих занятиях по философии сидит щедро оплачиваемый экспедитор. Получает неплохие оценки, отзывается на имя Николай, пьет обильно и часто, чтобы никто ничего не заподозрил.
- Почему с тобой всегда так много проблем? - Мне нравится думать о себе как о восхитительной девушке с невероятно сложным характером.
— Ты хоть иногда бываешь серьезным? — Стараюсь этого избегать. В противном случае жизнь была бы слишком утомительной.
Я – принц. Делать что-то полезное не входит в мои обязанности. Но, – добавил он, – когда я не бездельничаю и не пишу оды своей красоте, то пытаюсь лучше снарядить Первую армию, а также собрать сведения о местоположении Дарклинга.