— Не зря мне девочки говорили... что не надо с тобой. Что зверь ты, Дема. И нет в тебе души.
Он лежал сейчас на абсолютно круглой, будто циркулем очерченной, поляне в самом центре леса. Место силы. Место суда и просьб. Место вопросов, а иногда и ответов. Лобное место. Туда несли новорождённых, туда несли родившихся мертвыми. Туда Демьян на своих руках отнес Поляшу... Полечку... Пелагею. Рыдая и вопя, рыча, как зверь, плача, как ребенок. Но об этом нельзя вспоминать.
Милая Фекла - нежная, сильная, верная. Сколько боли выпало на твою долю? Сколько безумия и несчастья? Сколько не-сво-бо-ды? Столько, чтобы хватило. Столько, чтобы ты - нежная наша, сильная, верная, обагрила кровью старый серп, умыкнула его да сбежала без тропы на зов, который слышишь одна только ты - нежная наша, сильная, верная, пока живая, но почти уже мертвая.
Застывшая во льду смерти прекрасная бабочка, над которой не властно время. Смерть до краев наполнила тонкое упругое тело, и теперь оно не могло страшиться или стенать.
Отпусти меня, ну пожалуйста, отпусти! Я не знаю, кто я, где я, кем быть мне, чем стать. Я пустой и гулкий, я ничтожный. Отпусти меня! Дай уйти в никуда, в пустоту, в прозрачный весенний лес.
Неважно, сколько времени прошло. Если ты потерялся в лесу, то кричи. Кричи, что есть сил, глотай влажный дух леса, ступай на опавшую хвою, на гнилую листву и зови того, кто спасет тебя, кто отыщет и выведет. Забудь, что выхода нет, как нет тропы, ведущей из самой чащи леса, если он принял тебя своим. Кричи, покуда силы в тебе не иссякнут. Кричи и дальше, оборачиваясь этим криком, вторя сам себе, как эхо, пока не исчезнешь. Пока не забудешь, куда шел и зачем бежал. Пока не поймешь, что нашел искомое.
Бывает, что время замирает на половине шага. Вот одна его лапа — косматая, когтистая, а может, напротив, скользкая, в серебринках чешуи, — уже занесена над будущим, но остальные еще там, в застывшем мире бесконечной секунды. И в пронзительной тишине растворяются звуки, и затихает ветер, и не шумит листвой высокий ясень, одна только глупая птица чирикнет разок-другой, но тут же подавится собственным криком. Время поводит носом, опускает тяжелые веки: увидел бы кто — принял его за спящее, — и просто ждет, когда миг сменится, когда свершится то, что его задержало.
Тепло — живое, пульсирующее в такт звериному сердцу, — охватило Поляшу от самой макушки до истерзанных ступней. Пальцы Демьяна были грубыми, шершавыми, с коротко остриженными ногтями, а ладонь — напротив, мягкая, еще хранящая далекий отголосок детскости. Поля обхватила его запястье, сжала, позволила себе на мгновение забыть, что стоят они сейчас в дремучем лесу, одинокие и несчастные, слабые и раздавленные, по разные стороны непроходимой чащи.
Фекла закрыла глаза и шагнула в топь, ничуть не страшась. Тому, кто успел потерять самое дорогое, и страшиться нечего. Только если страха. Но Петя забрал и его.
Но теперь она испуганной ланью стояла на кромке леса. В грязных обносках, оставшихся от белого савана, в который Дема собственными руками завернул ее гибкое тело, обтирая от крови, скуля, как побитая шавка. Смотрела серыми глазами, тянулась белой рученькой.— Уходи, — прорычал Демьян, из последних сил стараясь не закричать. — Пошла прочь, гниль. Морок болотный. Не верю. Прочь.
- Если тебе приспичило быть Шерлоком Холмсом, - сказала она, - то я раздобуду тебе шприц и ампулу с надписью "Кокаин", но, ради бога, оставь скрипку в покое.
Все люди иногда ошибаются:и большие,и маленькие. Может,они и создают всякие там проблемы. Но каждый имеет право на помощь. Нельзя отказывать в помощи. Никому.
– Надежда – такое странное понятие, Элиза, – шепчет Брэн.
Избавлюсь и от Платья, поскольку поводок остается поводком, хоть усыпь его бриллиантами.
– Почему ты не стал техническим аналитиком? – Потому что предпочитаю свежий воздух.
Как не раз замечала Шира, с тех пор как я поступила на службу в ФБР, веселья на вечеринках от меня почти не дождешься.
Даже если ты получила шрамы, успешно избежав чего-то, они остаются шрамами.
У кого-то есть монстр под кроватью или кошмар за комодом. У меня же Платье в Шкафу и давнее отвращение к себе за то, что я так легко позволила собой манипулировать и заставить делать нежелаемое.
Человек – существо гибкое, способен приспособиться ко многому.
Смерть, умирание. Это не увлекательно: это ужасно. Необъяснимо, неизведанно. Никто не знает, каким будет последнее путешествие, пока вы не окажетесь настолько далеко на пути, что никогда не сможете повернуть назад и рассказать кому-либо, что видели.
Поэтому мы все в глубине души боимся темноты. Потому что нет ничего хуже, чем не знать, что она скрывает.
Кто сеет ветер, тот пожнет бурю.
Так странно размышлять над собственной смертью. Я выяснила, что не испытывала страха перед смертью. Только перед тем, что больше не буду жить.
- Но не переживай. Пока ты не предпринимаешь попыток снова убить меня, все будут вести себя нормально.
- Я чуть было это не сделал, -пробормотал он.
Да, чуть было... но такие размышления сейчас нас ни к чему бы не привели. Здесь могла помочь только приличная щепотка сарказма
- Ай, ну не в первый же раз. - Я пожала плечами. - Может, это наш любимый способ знакомства.
Упрек был адресован Белу, которого я редко видела лишившимся дара речи. По сути, сейчас мама требовала, чтобы он – дьявол – отчитывался перед ней за свое поведение в его же собственном доме.
— Добро пожаловать в мой мир чувства вины, – сухо обронила я, подходя к нему.
— Это кое-что объясняет…
— Ах, вот как? И что же, например?
— Например, почему твои мемуары заслуживали бы названия «Упрямство и сомнение».
— Да у этой девчонки явно не все дома. Натыкается на Алого Льва Сомали… — …разгуливает с брахионом... — …запросто заваливается к хронисту, когда ей в голову взбредет... — …вызывает своего отца на Тихий омут…