Если бы у жизни, как у математической формулы, был бы всего один ответ.
Рождество почти наступило. Скоро здесь будет Дед Мороз. И гробовщик.
– Ради всего святого, Ринар!
– Ради всего святого? – с нескрываемой издевкой переспросил он, прижав меня грудью к стене и расстегнув свои штаны. – Где ты только таких слов набралась, Дийана? Мне не нравится упоминание святых в стенах резиденции!
Но правда состоит в том, что любовь - это не только судьба, но и планирование, не только красота, но и напасть.
Чтобы найти принца, возможно, придется перецеловать много-много лягушек.
политический юмор — прямая противоположность политическому действию. И не просто противоположность, но смертельный враг.
Каждый раз, когда мы смеемся над мздоимством коррупционного политика, над алчностью менеджера хедж-фонда, над велеречивыми измышлениями журналиста-консерватора, мы позволяем им сорваться с крючка. ГНЕВ, который мы должны испытывать по отношению к этим людям и который мог бы заставить нас ДЕЙСТВОВАТЬ, выплескивается и рассеивается в виде СМЕХА. Что ж, неплохой способ дать публике именно то, чего она хочет, и то, за что она, собственно, платит: возможность с легким сердцем и впредь сидеть сиднем, наслаждаясь эгоистичным комфортом и зная, что образу жизни, столь дорогому их сердцу, реально ничто не грозит.
Неприятности не всегда нужно доставлять. Иногда они приходят сами.
Энтузиазм — родоначальник любых открытий.<...>Может показаться, что для того, чтобы что-нибудь изобрести, нужно быть гением, но все дело в дерзком запале, в решимости найти выход.
Итак, человек владеет материальным имуществом, живёт в условиях определенной социальной организации. Сообщает свои мысли с помощью языка и руководствуется системой духовных ценностей … Основные категории культуры должны были с самого начала работать одновременно и взаимосвязанно
– Я не прячусь от жизни за книгами. – Разве? – Никогда. К тому же книги - это и есть жизнь.
Мир, в который ты так стремишься попасть сожрёт тебя со всеми потрахами, если не избавишься от слабостей.
Нет ничего более унизительного, чем попытки занять место в жизни мужчины, если он сам не желает этого.
Есть вещи, к которым мы настолько привыкаем, что они делаются для нас совсем незаметными и почти несуществующими. Не замечаем вокруг себя прекрасное, не обращаем внимания на находящихся рядом близких и родных людей, не говорим им, что любим.
Она говорила, что когда он уходит, вечером он возвращается совсем измученным от того, что должен выворачивать ад наизнанку ради бочки кислой капусты.
Для моего психологического равновесия жизненно необходимы мотивация, адреналин и стресс.
Уловке этой я научилась от дядюшки Абсалома, который не раз говаривал: «Чем глупее и смущеннее ты себя ведешь, тем более честным человеком тебя считают». Не раз дядя отсылал меня к недовольным клиентам с тем, чтобы я изобразила перед ними тупицу, способную перепутать ногу с рукой, а глаз — с ухом. И почти всегда мне удавалось состроить вид достаточно глупый для того, чтобы гнев покупателей сошел на нет или же запал их уменьшился до такой степени, чтобы дело не закончилось судебным иском.
Мы стояли в его спальне, в приглушенном свете ночника. Я позволила ему медленно расстегивать пуговицы на блузке. Вот он приспускает блузку, обнажая мои плечи.– Если ты скажешь, чтобы я остановился, я это сделаю, – прохрипел он, целуя птицу, улетающую с моего плеча, – Почему их семь?Я вздрогнула. Неожиданно и очень вовремя.– Семь смертных грехов. Эта, – я открываю глаза, и провожу пальцем по самой большой птице на шее, – Печаль. Следующая – гнев. Потом уныние, гордыня, тщеславие, чревоугодие, похоть и алчность. В моем персональном порядке убывания.– Они красивые, – тихо говорит он, проводя губами по каждой.– Не останавливайся, – шепчу я.Эрик целует каждую птицу, и его поцелуи оставляют обжигающий след на моей коже. Он берет мои запястья, расстегивает пуговицы на манжетах, и распахнутая блузка безвольно стекает на мою талию. Потом отстраняется и меня обдает холодом. Я замерла, сжалась, застыла, когда он потянулся к моей юбке, и медленным движением расстегнул молнию сбоку. Юбка упала к моим ногам, и я задержала дыхание.– Мне остановиться? – спрашивает он, положив руки мне на плечи.Я медленно мотаю головой, зажмуриваясь, потому что я знаю, что стою перед зеркальным шкафом–купе. И я не могу взглянуть на свое отражение. Только не сейчас.Я пытаюсь представить себя прежнюю. Без шрамов и татуировок. Я представляю, как его руки гуляют по моему телу, изучая его, поглощая его, впитывая его. Я представляю, что он дотрагивается до моего живота, до моих бедер, целует мои ноги, и я чувствую. Я так хочу это чувствовать…Но его руки просто исчезают, растворяются, когда спускаются от груди к моему животу. Я ничего не ощущаю. Ни–че–го.– Дана? – шепчет он где–то рядом, и я открываю глаза.Он закрыл меня собой, и я не вижу своего отражения. Вздох облегчения вырывается из груди, и я обхватываю его руки, цепляясь за него, как за последнюю соломинку, держащую меня в этом мире.Эрик не говорит ни слова. Просто целует меня, глубоко, осторожно и мягко. В ногах я чувствую волны тонкого шелка, но белье еще при мне. Он не торопится, дает мне шанс одуматься и убежать. Я запускаю руки в его мягкие волосы, и он шумно выдыхает мне в губы. Переступаю с ноги на ногу, и отбрасываю платье в сторону. Эрик отпускает меня и удивленно поднимает брови.– Не останавливайся, – уверенно говорю я, притягивая его к себе.Почему в романах о любви всегда так похабно описывают близость? «Он вошел в нее, и она радостно приняла его в себя», «Они двигались в одном ритме, пока не достигли пика наслаждения», «Ее плоть плотно сжимала его плоть» и бла–бла–бла.Ничего этого не было. Мы просто занимались любовью, изучая друг друга. Я рассыпалась на части, расплавлялась и растекалась под его руками, которые снова по кусочкам собирали меня обратно. Я дышала его телом, пила его по глоточку, я не могла насытиться.Я горела, горела дотла, и превращалась в пепел.В пепел, разбросанный темными волосами по его подушкам. В пепел, вскидывающий руки над простынями. В пепел, обхватывающий его ногами и царапающий спину. В пепел, шепчущий в ночи: «Не останавливайся». Я превратилась в пепел, я стала пеплом. Я сгорела дотла, не чувствуя ни грамма боли. Я очистилась этим огнем, потому что впервые за три года, я снова почувствовала себя живой. Реальной. Чувствующей.
— После разговора с советом я покажу тебе своего песца.
— Извращенец! — Я не поверила своим ушам.
Потому что кто-то разбрасывает камни, а кому-то приходится их собирать.
То, что настоящее было настоящим, а будущее уже стояло у порога, не значило, что с прошлым покончено на всегда. Иногда оно существовало в настоящем независимо от того, что человек предпринимал, чтобы забыть о нем.
Бодлер происходил из семьи душевнобольных и переутомленных.
Если происходящее непонятно - это не значит, что оно безнадежно.
кто сказал, что человеку нужна компания? кто сказал, что ему нужны семейные завтраки и прочая ерунда?
Почему у вас такие лица? — свела девчонка бровки. — Вы не знаете, что такое МЖМ? Серьезно? Даже первокурсницы знают. Это мужчина — женщина — мама!
Что главное при открытии банка в средневековье? Нет, вовсе не лицензия, а кирпичный заводец. Этот парадокс я почувствовал на своей шкуре в полной мере, ведь во времена, когда нет свифтов, мгновенных транзакций и даже простенького телеграфа, банк в первую очередь — хранилище, несгораемое и защищенное. Ныне таковые предпочитают устраивать в подвалах церквей, заодно уповая на то, что в божий храм злодеи не полезут. А каменных церквей у нас маловато и те, что есть, уже заняты: где княжьей казной, где митрополичьей, на частников не рассчитано.
Если я хочу писать о приключениях, то должен их полюбить