Как долго вас будет нести поперек шоссе, зависит от скорости. Едва она снизится и шины обретут сцепление с поверхностью, поезжайте на ближайшую автозаправку и приведите в порядок штаны и сиденье.
Если парень крутил рулем туда-сюда или то и дело тыкал в тормоза, становилось ясно, что он безнадежен в постели.
Вики Батлер-Хендерсон
Темперамент всегда осложнял мне жизнь, и, хотя я научился сдерживаться, я знаю, какие демоны таятся внутри. На трассе я могу дать волю темной стороне характера, разумеется держа ее в ежовых рукавицах. Но есть определенные вещи, которые противопоказаны мне, когда я за рулем. Например, делать музыку погромче.
Миллионы водителей в текущем году получат права, имея за плечами менее 18 часов реальной практики. Даже бариста в кофейне Starbucks практикуется 24 часа, прежде чем ему выдадут ключи от кофемашины.
Аккуратнее с тушью для ресниц в час пик.
— Времена меняются, и мы вместе с ними, — сказал Виклунд.
— Нет, тут ты ошибся, — сказал сапожник. — Мы не меняемся со временем. Просто становимся старше.
Я, пока стоял здесь и слушал все эти шорохи, шелест и шуршание, не на шутку испугался Сам себя напугал. Я где-то читал, что лошади обладают такой способностью — пугать самих себя. Мне теперь кажется, я их, этих лошадей, понимаю…
У современной молодежи завелись деньги. И странные увлечения.
- Это счастье, что он умер вот так, а не от руки убийцы. Ты же всегда этого боялась. Вообрази, ведь тогда ты должна была бы всю жизнь кого-то ненавидеть!
Кофе был для нас обоих замечательным средством от всех невзгод, больших и маленьких, символом единения, общительности и гостеприимства.
Потеряв его, я утратила огромную часть самой себя.
Своими делами люди или улучшают, или разрушают мир и свой облик в глазах окружающих, но каждый при этом действует сообразно собственным понятиям о дозволенном и недозволенном. Именно поэтому каждый за всё отвечает сам.
Дать сдачи за себя или за друзей есть не только право, но и обязанность.
"На лестнице пахло рыбьим жиром. На почтовом ящике два имени: Ингер и Мария. Приклеенная переводная картинка с подсолнухом выделяла ящик среди всех остальных. В этом чувствовался какой-то вызов. Поднявшись на три этажа, я увидел на входной двери такую же картинку. Что это? Символ их семьи? Сигнал окружающему миру, мол, здесь мы еще боремся и выживаем, так, что ли?" "Никто не выходит из кабинета следователя, не получив травмы. Всех можно замарать, и подозрение, даже самое слабое, неаргументированное, похожее на тень сомнения, в репутации когда-то близкого человека сохраняется вечно.""В больничных коридорах всегда кажется полным-полно народу, независимо от того, есть в них пациенты или нет.""Цифры скакали по экрану, словно капли дождя. Ливни над городом не прекращались уже месяц. Синоптики разводили руками, экологи сваливали все на парниковый эффект, экономисты — на бездействие властей, представители власти как воды в рот набрали, но всем своим видом показывали, что без международного терроризма, похоже, и здесь не обошлось.""Закон, как наша погода, — сказал он и хихикнул. — Всем кажется, что он мог бы быть и помягче, да только это от нас не зависит."
... мать обязана всегда иметь надежду, мать не имеет права сдаваться. Для матери жуткая неизвестность всегда окрашивается в цвета надежды, вплоть до того момента, когда наступает ясность.
... любовь поднимает нас, помогает выйти сухими из воды, ведёт над бурными потоками, которые захлестнули бы нас каждого по отдельности.
Нищие думают, что богатые тоже плачут. Какая чушь!... Всё на этом свете покупается, а свобода покупается самой дорогой ценой. Свобода - это самое лучшее, что есть в жизни.
Ливни над городом не прекращались уже месяц. Синоптики разводили руками, экологи сваливали всё на парниковый эффект, экономисты - на бездействие властей, представители власти как воды в рот набрали, но всем своим видом показывали, что без международного терроризма, похоже, и здесь не обошлось.
Ей всегда нравилось ощупывать и обнюхивать книги, особенно уценённые. Новые книги пахли тоже по-разному, в зависимости от бумаги и клея, но их запах ничего не говорил о руках, которые их держали, о домах, где они нашли приют, они ещё не обзавелись историей – совсем не той, какая в них рассказана, а другой, параллельной, невнятной, тайной. Некоторые пахли сыростью, другие хранили меж страниц стойкий дух карри, чая или засушенных лепестков; порой углы были в масляных пятнах, длинная травинка, служившая закладкой в летний вечер, рассыпалась в прах; подчёркнутые фразы или пометки на полях складывались в подобие прерывистого дневника, в набросок биографии, иногда – в свидетельство негодования, разрыва.
Наверно, это входит в пресловутый удел человеческий, выдается нам всем при рождении: мы закупорены и, по сути, непроницаемы для чужих эмоций, не способны истолковать жесты, взгляды, умолчания, обречены объясняться, тяжко, старательно, словами, всегда говорящими не совсем то.
Слухи распространяются быстрее, чем книги, ведь в них слова не такие весомые, как печатный текст, они легко превращаются в другие.
– В жизни вообще ничто не обнадеживает. Мы сами должны черпать надежду там, где ее способен углядеть наш взгляд, или энтузиазм, или страсть, или… да что угодно.
Нас учат никому не верить. Учат всегда предполагать худшее. Людям дают книги, чтобы им стало лучше.
У неё было чувство, что жизнь ускользает от неё, убегает, словно тысячи песчинок, соскальзывая с почти незаметного склона, уносят с собой тысячи образов, красок, запахов, царапин и нежных поглаживаний, сотни мелких разочарований и столько же, наверное, утешений...
Я просто люблю книги и не всегда люблю людей.