Хуже всего на свете — это дожидаться и догонять.
Земля - она как баба: сама не дается, ее отнять надо.
Память вылепила неясные,стертые временем, бесконечно дорогие и чуждые линии лица. С внезапно забившимся сердцем он попытался восстановить его таким,каким видел в последний раз,искаженным от боли,с багровым следом кнута на щеке,но память упорно подсовывала другое лицо,чуть склоненное набок,победно улыбающееся. Вот она поворачивает голову,озорно и любовно,из-под низу разит взглядом огнисто-черных глаз,что-то несказанно-ласковое,горячее шепчут порочно-жадные красные губы,и медленно отводит взгляд,отворачивается,на смуглой шее два крупных пушистых завитка... их так любил целовать он когда-то...
Григорий вздрагивает. Ему кажется,что он на секунду ощутил дурнопьянный,тончайший аромат Аксиньиных волос; он,весь изогнувшись,раздувает ноздри,но... нет! это волнующий запах слежалой листвы. Меркнет,расплывается овал Аксиньина лица. Григорий закрывает глаза,кладет ладони на шероховатую землю и долго,не мигая,глядит,как за поломанной сосной,на окраине неба голубой нарядной бабочкой трепещет в недвижном полете Полярная звезда.
...на полу — перерезанная крестом оконного переплёта — золотая дрема лунного света...
Умная у тебя голова, да дураку досталась!
Сучка не захочет — кобель не вскочит.
Слепой сказал: «Посмотрим».
Побеждает только тот, кто твердо знает, за что он сражается, и верит в свое дело.
Не лазоревым алым цветом, а собачьей бесилой, друнопьяном придорожным цветет поздняя бабья любовь.
А было так: столкнулись на поле смерти люди, еще не успевшие наломать рук на уничтожение себе подобных, в объявшем их животном ужасе натыкались, сшибались, наносили слепые удары, уродовали себя и лошадей и разбежались; вспугнутые выстрелом, убившим человека, разъехались, нравственно искалеченные.
Это называли подвигом.
Дорога-то у нас одна, да едут все по-разному...
Люди - что овцы: куда баран, туда и весь табун.
– Но что же тогда страшит тебя?
– Клетка! - порывисто ответила она. - Не хочу сидеть в клетке всю жизнь, пока старость не отнимет у меня всякую надежду совершить подвиг!
Люди крепче любых ворот, никакие ворота не защитят от Врага, если дрогнут люди.
Мы не в ответе за все Эпохи, мы призваны защитить нашу Эпоху, наши годы, без устали выкорчевывая знакомые нам злые побеги на знакомых полях, дабы оставить идущем за нами добрую пажить для сева. А будет ли орошать ее ласковый дождик или сечь суровый град — решать не нам.
Я не буду уговаривать вас не плакать, потому что слезы — это не всегда плохо.
— Не думал, что умру, сражаясь бок о бок с эльфом. — А как насчет бок о бок с другом? — На это я согласен.
— Если бы я! Если бы ты! — сказал он. — Пустые речи начинаются с «если».
Когда нужно что-то спасти: кто-то должен отказаться от него, потерять для себя, чтобы сохранить для других.
Для того чтобы развязать войну, достаточно желания одной стороны.
Есть раны, которых никогда не исцелить полностью.
Для твердой воли нет преград
Нельзя запретить доблесть
За туманом горя человек порой не замечает, как в душе его прорастают всходы новых надежд.
Но ведь подвиг остается подвигом, даже если его некому воспеть.