Зрелые люди без особых трудов умудряются балансировать между верой в Бога и нарушением всех десяти Его заповедей.
«Тьфу на ваш плач, ибо плачете вы лишь тогда, когда ничего уже не поправишь».
Подобно любому думающему человеку, я анархист. Говоря же по существу, человеческому роду по прошествии веков еще предстоит увидеть разительные видоизменения капитализма и коммунизма, благодаря которым они, в конце концов, станут неотличимыми один от другого, приняв обличье демократий, - это же самое, кстати сказать, произойдет и с фашизмом. Однако, как бы не переиначивали себя эти три разновидности коллективизма и сколько бы столетий не истребляли они друг друга по причине присущей им ребяческой раздражительности, факт остается фактом: любые формы коллективизма ошибочны, если исходить из устройства человеческого мозга. Путь человека -- это путь индивидуалиста, и в этом смысле у меня имелись основания со всей ответственностью одобрить капитализм, если это можно считать одобрением.
Как говорят, чем хуже весть, тем скорее доходит.
Дорогой, дорога до города дороговата.
Жизнь — штука достаточно горькая и без территорий, войн и благородной вражды.
только после того начались лекции второй разновидности.Выглядели они так:A. Мы гораздо многочисленнее их, а потому имеем право на их кисель.Б. Они гораздо многочисленнее нас, а потому норовят бесстыдно украсть наш кисель.B. Мы — могучая раса, а потому обладаем естественным правом поработить их жалкую расу.Г. Они — могучая раса, и вопреки естеству норовят поработить нашу безобидную расу.Д. Мы должны напасть на них ради самообороны.Е. Обороняя себя, они нападают на нас.Ж. Если сегодня мы на них не нападем, они нападут на нас завтра.3. В любом случае мы вовсе не нападаем на них. Мы несем им неисчислимые блага.
— Вообще-то, мне сражения нравятся, — сказал Варт. — В них есть что-то рыцарское.— Это потому, что ты маленький.
Война - как пожар, Агнес. Начало ей может положить один-единственный человек, но после она распространяется вширь, пока не охватит всех. И сказать, из-за чего она ведется, уже невозможно.
Как вообще начинаются войны? Ибо любая новая война, похоже, является следствием предыдущих.
- Скажи мне, Том, что ты собираешься делать завтра?
- Я буду сражаться, сэр. У меня есть добрый лук.
- И ты будешь убивать из этого лука людей?
- Да, мой господин. Я надеюсь убить многих.
- А если убьют тебя?
- Тогда я умру, мой господин.
- Понимаю.
One explanation for Guenever, for what it is worth, is that she was what they used to call a ‘real’ person. She was not the kind who can be fitted away safely under some label or other, as ‘loyal’ or ‘disloyal’ or ‘self-sacrificing’ or ‘jealous’. Sometimes she was loyal and sometimes she was disloyal. She behaved like herself. And there must have been something in this self, some sincerity of heart, or she would not have held two people like Arthur and Lancelot. Like likes like, they say — and at least they are certain that her men were generous. She must have been generous too. It is difficult to write about a real person.
Perhaps we all give the best of our hearts uncritically—to those who hardly think about us in return.
Generosity is the eighth deadly sin.
Если ты знаешь, что должно случиться с людьми, и не знаешь, что с ними уже случилось, трудновато бывает помешать случиться тому, что ты не хочешь, чтобы случалось
«Знаете, мне кажется, что в большинстве случаев один человек высмеивает другого потому, что ощущает неудобство от несовпадения взглядов и не знает при этом, как взгляды этого другого можно опровергнуть. Он чувствует, что должен знать, но не знает, и вместо того чтобы признаться в этом самому себе, вникнуть в проблему и найти убедительные возражения, просто смеется над аргументами противной стороны. Это слишком легко — смеяться над аргументами. И — я так чувствую — к вам это в немалой степени относится, Джейк.»
единственным достоверным критерием человеческих желаний являются поступки - конечно, говоря в прошедшем времени: если человек что-то сделал, значит, именно это он сделать и хотел
Трусость, судя по всему, разрастается не хуже слабости. Усилие воли, необходимое для того, чтобы совершить элементарное движение - снять трубку, - нет, это оказалось выше моих сил. Заодно со способностью оценивать себя со стороны вернулось и любопытство. Я положил руку на трубку и некоторое время с интересом изучал красного как рак индивида с бегающими глазами, который так и не смог ее снять.
И это тоже, в некотором смысле, история всей моей жизни, неважно, что она не похожа на ту, предыдущую, несколькими абзацами раньше; спустя какое то время после этого самого собеседования, когда мы логически дошли до мифотерапии, я начал понимать, что одна и та же жизнь способна втиснуться в огромное множество историй - параллельных, концентрических, взаимозависимых или каких там еще, на ваше усмотрение.
Доктор Шотт был человек восклицательный.
И он стал объяснять основы Мифотерапии.
- В жизни, - сказал он, - не бывает персонажей, по сути своей основных или второстепенных. С этой точки зрения вся беллетристика, все биографические и большая часть историографических сочинений лживы насквозь. Всяк есть герой своего собственного романа. "Гамлета" можно пересказать от лица Полония и озаглавить "Трагическая история Полония, гофмейстера датского". Вряд ли он сам считал себя второстепенным персонажем в чьей-то там чужой истории.
я был человек умеренно-депрессивный: вроде колонки с одним динамиком, сплошь низы и никаких верхов. То есть низы мои были воистину низами, а вот верхи — ни то ни се, в среднем регистре. А потому, если меня посещала настоящая мания, я нянчил ее как ребенка, и горе тому, кто испортит мне праздник!
Мои настроения были маленькие такие человечки, и когда я их убивал, они не воскресали.
Собственно говоря, ваш случай мне не слишком интересен, Джейкоб, как и тот вакуум, который у вас вместо личности.
Он тебя так любит, что готов позволить тебе стреляться за милую душу, а мне ты настолько безразлична, что и стреляться я тебе тоже не дам