Цитаты
280762
admin
добавил цитату
из книги
«Кролик, беги»
6 лет назад
Одни умирают молодыми, другие рождаются стариками.
admin
добавил цитату
из книги
«Кролик, беги»
6 лет назад
С женщинами вечно натыкаешься на острые углы, потому что им надо совсем не то, что мужчинам, они - другая раса. Либо все отдают, как растение, либо царапают как камень.
admin
добавил цитату
из книги
«Кролик, беги»
6 лет назад
Если у тебя хватит пороху быть самим собой, то расплачиваться за тебя будут другие.
admin
добавил цитату
из книги
«Кролик, беги»
6 лет назад
Мужчины - сплошь душа, а женщины - сплошь тело. Не знаю только, у кого мозги. Наверное, у Господа Бога.
Начал он свое сочинение как трактат о законах и форме правления, но страсть к придумыванию запутанных историй взяла верх, и в итоге получился своеобразный альманах приключений, полный дуэлей и любовных похождений, причем последние вплетены были в главу о браке и семейном праве.
Турецкое ядро располовинило виконта Медардо ди Терральба, и обе половинки, представьте себе, зажили самостоятельно; а малолетний барон Козимо ди Рондо, обидевшись на отца из-за тарелки вареных улиток, залез на дерево, дал зарок никогда не спускаться на землю, да так и прожил всю жизнь, перескакивая в лесу с ветки на ветку с ружьем за плечами и томом Руссо под мышкой. Да это еще что! а вот рыцаря Агилульфа – его вообще не было! И служить своему государю Карлу Великому ему удавалось, как он сам...
Именно Виола открыла в нем всю полноту чувств; с ней он никогда не знал провозглашенной богословами печали после свершения любви; он написал об этом философское письмо Руссо, но тот, возможно шокированный, не ответил.
Турецкое ядро располовинило виконта Медардо ди Терральба, и обе половинки, представьте себе, зажили самостоятельно; а малолетний барон Козимо ди Рондо, обидевшись на отца из-за тарелки вареных улиток, залез на дерево, дал зарок никогда не спускаться на землю, да так и прожил всю жизнь, перескакивая в лесу с ветки на ветку с ружьем за плечами и томом Руссо под мышкой. Да это еще что! а вот рыцаря Агилульфа – его вообще не было! И служить своему государю Карлу Великому ему удавалось, как он сам...
У самого въезда в лагерь дорога по обеим сторонам была уставлена балдахинами, под которыми восседали роскошные пышнотелые дамы в длинных парчовых платьях, с обнаженной грудью; они приветствовали всадников громкими криками и смехом.
— Это куртизанки, — пояснил Курцио, — таких смазливых ни в одном войске нет.
Дядя уже проехал мимо, но все не мог оторвать от них глаз, рискуя свернуть себе шею.
— Берегитесь, господин, — добавил оруженосец, — эти дамы до того грязны и вонючи, что даже турки побрезговали бы такими трофеями. Тараканы, клопы, клещи на них кишмя кишат, а недавно завелись скорпионы и ящерицы.
Турецкое ядро располовинило виконта Медардо ди Терральба, и обе половинки, представьте себе, зажили самостоятельно; а малолетний барон Козимо ди Рондо, обидевшись на отца из-за тарелки вареных улиток, залез на дерево, дал зарок никогда не спускаться на землю, да так и прожил всю жизнь, перескакивая в лесу с ветки на ветку с ружьем за плечами и томом Руссо под мышкой. Да это еще что! а вот рыцаря Агилульфа – его вообще не было! И служить своему государю Карлу Великому ему удавалось, как он сам...
Второй этап сортировки происходил уже в лазарете. Он являл собой картину еще более ужасную, чем поле битвы. На земле тянулась бесконечная вереница носилок с несчастными страдальцами, а рядом свирепствовали лекари, хватая то щипцы, то пилу, то иглы, то ампутированные конечности, то мотки ниток. Они из кожи вон лезли, чтобы соорудить что-нибудь одушевленное. «Ну-ка отрежь здесь, зашей там, подай тампон». Они выворачивали вены наизнанку, как чулки, и засовывали обратно, залатанными и зашитыми на славу, напичканными толстенными нитками вместо крови. Когда кто-то из пациентов умирал, все, что у него оставалось подходящего, шло в дело. Больше всего хлопот было с кишками: стоило однажды их размотать — и обратно никак не приладишь.
Турецкое ядро располовинило виконта Медардо ди Терральба, и обе половинки, представьте себе, зажили самостоятельно; а малолетний барон Козимо ди Рондо, обидевшись на отца из-за тарелки вареных улиток, залез на дерево, дал зарок никогда не спускаться на землю, да так и прожил всю жизнь, перескакивая в лесу с ветки на ветку с ружьем за плечами и томом Руссо под мышкой. Да это еще что! а вот рыцаря Агилульфа – его вообще не было! И служить своему государю Карлу Великому ему удавалось, как он сам...
Спасаясь от чумы, косившей всех подряд, люди бежали куда глаза глядят, и в чистом поле их настигала смерть. Вся пустынная равнина превратилась в настоящую свалку мертвых тел — мужчины, женщины, нагие, обезображенные бубонами и, самое поразительное, — в перьях: казалось, перьями оделись их ребра и из костлявых рук повырастали черные крылья. Не сразу поймешь, что трупы стервятников смешались с человечьими в одну кучу.
Турецкое ядро располовинило виконта Медардо ди Терральба, и обе половинки, представьте себе, зажили самостоятельно; а малолетний барон Козимо ди Рондо, обидевшись на отца из-за тарелки вареных улиток, залез на дерево, дал зарок никогда не спускаться на землю, да так и прожил всю жизнь, перескакивая в лесу с ветки на ветку с ружьем за плечами и томом Руссо под мышкой. Да это еще что! а вот рыцаря Агилульфа – его вообще не было! И служить своему государю Карлу Великому ему удавалось, как он сам...
— Я не только ругаюсь, — рассказывал мне Исайя, — я еще лжесвидетельствую, не поливаю фасоль, не почитаю отца с матерью и поздно возвращаюсь домой. Вообще-то я хочу совершить все грехи на свете, даже такие, до которых, как мне говорят, я еще не дорос.
Турецкое ядро располовинило виконта Медардо ди Терральба, и обе половинки, представьте себе, зажили самостоятельно; а малолетний барон Козимо ди Рондо, обидевшись на отца из-за тарелки вареных улиток, залез на дерево, дал зарок никогда не спускаться на землю, да так и прожил всю жизнь, перескакивая в лесу с ветки на ветку с ружьем за плечами и томом Руссо под мышкой. Да это еще что! а вот рыцаря Агилульфа – его вообще не было! И служить своему государю Карлу Великому ему удавалось, как он сам...
— Ты за кого выходишь замуж, Памела? — спросил я ее.
— Понятия не имею, — вздохнула она, — и что-то меня ждет, радость или беда?
Турецкое ядро располовинило виконта Медардо ди Терральба, и обе половинки, представьте себе, зажили самостоятельно; а малолетний барон Козимо ди Рондо, обидевшись на отца из-за тарелки вареных улиток, залез на дерево, дал зарок никогда не спускаться на землю, да так и прожил всю жизнь, перескакивая в лесу с ветки на ветку с ружьем за плечами и томом Руссо под мышкой. Да это еще что! а вот рыцаря Агилульфа – его вообще не было! И служить своему государю Карлу Великому ему удавалось, как он сам...
— Отец, — спросил его один из сыновей, — вы часто поглядываете в сторону долины. Ждете кого-нибудь?
— Всякий человек ждет, — ответил Иезекииль, — праведный ждет с упованием, неправедный — со страхом.
Турецкое ядро располовинило виконта Медардо ди Терральба, и обе половинки, представьте себе, зажили самостоятельно; а малолетний барон Козимо ди Рондо, обидевшись на отца из-за тарелки вареных улиток, залез на дерево, дал зарок никогда не спускаться на землю, да так и прожил всю жизнь, перескакивая в лесу с ветки на ветку с ружьем за плечами и томом Руссо под мышкой. Да это еще что! а вот рыцаря Агилульфа – его вообще не было! И служить своему государю Карлу Великому ему удавалось, как он сам...
Мой дядя был еще безусым юнцом, в том возрасте, когда все чувства, добрые и злые, слиты воедино, когда любое переживание, самое тяжелое и мучительное, наполнено и согрето любовью к людям.
Турецкое ядро располовинило виконта Медардо ди Терральба, и обе половинки, представьте себе, зажили самостоятельно; а малолетний барон Козимо ди Рондо, обидевшись на отца из-за тарелки вареных улиток, залез на дерево, дал зарок никогда не спускаться на землю, да так и прожил всю жизнь, перескакивая в лесу с ветки на ветку с ружьем за плечами и томом Руссо под мышкой. Да это еще что! а вот рыцаря Агилульфа – его вообще не было! И служить своему государю Карлу Великому ему удавалось, как он сам...
И только я среди всеобщего стремления к гармонии и совершенству грустил и страдал от своей неполноценности. Порой человек чувствует себя ущербным, а все дело в том, что он слишком молод.
Турецкое ядро располовинило виконта Медардо ди Терральба, и обе половинки, представьте себе, зажили самостоятельно; а малолетний барон Козимо ди Рондо, обидевшись на отца из-за тарелки вареных улиток, залез на дерево, дал зарок никогда не спускаться на землю, да так и прожил всю жизнь, перескакивая в лесу с ветки на ветку с ружьем за плечами и томом Руссо под мышкой. Да это еще что! а вот рыцаря Агилульфа – его вообще не было! И служить своему государю Карлу Великому ему удавалось, как он сам...
Не нужно было ни заглядывать в глаза чудищ, ни созерцать горящие кусты. Он просто понял с отчаянной уверенностью, что должен окрестить этого мальчика и пойти по стезе, уготованной для него дедом. Он понял, что призван быть пророком и что путь сей привычен миру. В бездонном зеркале его черных зрачков, неподвижных и остекленевших, отразилась другая бесконечность. Он увидел собственный образ: изможденный мальчик бредет, едва переставляя ноги, вслед за кровоточащей, смрадной, безумной тенью Иисуса, и бродить ему до тех пор, пока он не получит воздаяние свое — разделенные рыбы, преумноженные хлеба. Господь сотворил его из праха, наделил его кровью, плотью и разумом, наделил способностью проливать кровь, чувствовать боль и мыслить и послал его в сей мир, исполненный бедствий и пламени, только для того, чтоб окрестить слабоумного мальчика — которого по большому счету Он вообще не должен был создавать, — да еще и выкрикивать при этом бессмысленные слова пророчеств. Он попытался крикнуть «НЕТ!», но это было все равно что кричать во сне. Тишина тут же впитала его крик и поглотила его.
Роман классика американской литературы XX в., мастера "южной готики". Жанр его можно определить как "психомахию" - борьбу за душу.
Фрэнсис Марион Таруотер воспитывается своим дедом как пророк. После смерти деда 14-летний Таруотер пытается отвергнуть свое пророческое призвание и отправляется в большой город, где его ждет одно трагикомическое испытание за другим...
Самогон гнал — а туда же, в пророки! Что-то не припомню я, чтобы какой-нибудь пророк зарабатывал на жизнь самогоноварением.
Роман классика американской литературы XX в., мастера "южной готики". Жанр его можно определить как "психомахию" - борьбу за душу.
Фрэнсис Марион Таруотер воспитывается своим дедом как пророк. После смерти деда 14-летний Таруотер пытается отвергнуть свое пророческое призвание и отправляется в большой город, где его ждет одно трагикомическое испытание за другим...
Улыбка была едва заметной, такой, что к любому случаю подойдет.
Роман классика американской литературы XX в., мастера "южной готики". Жанр его можно определить как "психомахию" - борьбу за душу.
Фрэнсис Марион Таруотер воспитывается своим дедом как пророк. После смерти деда 14-летний Таруотер пытается отвергнуть свое пророческое призвание и отправляется в большой город, где его ждет одно трагикомическое испытание за другим...
Дед провёл в психушке четыре года, потому что только через четыре года до него дошло: чтобы выбраться оттуда, нужно прекратить пророчествовать в палате.
Роман классика американской литературы XX в., мастера "южной готики". Жанр его можно определить как "психомахию" - борьбу за душу.
Фрэнсис Марион Таруотер воспитывается своим дедом как пророк. После смерти деда 14-летний Таруотер пытается отвергнуть свое пророческое призвание и отправляется в большой город, где его ждет одно трагикомическое испытание за другим...
Он носил свое одиночество, как мантию, кутаясь в него, как в одежду избранника
Роман классика американской литературы XX в., мастера "южной готики". Жанр его можно определить как "психомахию" - борьбу за душу.
Фрэнсис Марион Таруотер воспитывается своим дедом как пророк. После смерти деда 14-летний Таруотер пытается отвергнуть свое пророческое призвание и отправляется в большой город, где его ждет одно трагикомическое испытание за другим...
— Я рождён на поле скорбей, из чрева шлюхи. — Он выпалил это с такой гордостью, как будто предъявлял права на принадлежность к королевской крови.
Роман классика американской литературы XX в., мастера "южной готики". Жанр его можно определить как "психомахию" - борьбу за душу.
Фрэнсис Марион Таруотер воспитывается своим дедом как пророк. После смерти деда 14-летний Таруотер пытается отвергнуть свое пророческое призвание и отправляется в большой город, где его ждет одно трагикомическое испытание за другим...
Он никогда не будет крещен просто из принципа. Во имя величия и достоинства человеческого он никогда не будет крещен.
Роман классика американской литературы XX в., мастера "южной готики". Жанр его можно определить как "психомахию" - борьбу за душу.
Фрэнсис Марион Таруотер воспитывается своим дедом как пророк. После смерти деда 14-летний Таруотер пытается отвергнуть свое пророческое призвание и отправляется в большой город, где его ждет одно трагикомическое испытание за другим...
Он был полной противоположностью всему, что обычно нравится человеку в детях.<...> У него был взгляд не ребенка, а взрослого; взрослого, пораженного неизлечимой душевной болезнью. Такие лица она видела на каких-то средневековых картинах, где мученикам отпиливали руки и ноги, а по выражению их лиц было понятно, что ничего существеного они не теряют.<...> Ей показалось, что все глубины извращенности людской отразились на этом лице плюс смертный грех упрямого отречения от своего же собственного блага.
Роман классика американской литературы XX в., мастера "южной готики". Жанр его можно определить как "психомахию" - борьбу за душу.
Фрэнсис Марион Таруотер воспитывается своим дедом как пророк. После смерти деда 14-летний Таруотер пытается отвергнуть свое пророческое призвание и отправляется в большой город, где его ждет одно трагикомическое испытание за другим...
- Этот мир был создан для мертвых. Ты только подумай, сколько в мире мертвых, - сказал он, а потом добавил, словно ему была явлена цена всей тщеты людской: - Мертвых в миллион раз больше, чем живых, и любой мертвый будет мертв в миллион раз дольше, чем проживет живой.
Роман классика американской литературы XX в., мастера "южной готики". Жанр его можно определить как "психомахию" - борьбу за душу.
Фрэнсис Марион Таруотер воспитывается своим дедом как пророк. После смерти деда 14-летний Таруотер пытается отвергнуть свое пророческое призвание и отправляется в большой город, где его ждет одно трагикомическое испытание за другим...
Он всегда был готов признать другого человека дураком или шлюхой. Единственное, на что годен пророк, - так это признать, что кто-то другой - дурак или шлюха.
Роман классика американской литературы XX в., мастера "южной готики". Жанр его можно определить как "психомахию" - борьбу за душу.
Фрэнсис Марион Таруотер воспитывается своим дедом как пророк. После смерти деда 14-летний Таруотер пытается отвергнуть свое пророческое призвание и отправляется в большой город, где его ждет одно трагикомическое испытание за другим...
Подобно олимпийским медалям и теннисным кубкам, эти вымпелы означали лишь то, что их обладатель совершил абсолютно бесполезный для человечества поступок с большим блеском и мастерством, чем его соперники.
…Знаменитый антимилитаристский роман Дж. Хеллера «Поправка-22» в новом переводе. «Поправка-22» — не просто антивоенный роман. Это всеобъемлющая сатира на американский образ жизни и его принципы, на американское общество, и особенно его высшие, «генеральские» слои… (Из предисловия Г. Анджапаридзе «Лики Америки»)