Она знает, что обязана его ненавидеть. Но кое в чем ненависть очень похожа на любовь - ее также нельзя выбрать.
Новости в Аушвице, особенно плохие, подобны масляному пятна на бумаге.
Храбрецы — это не те, кто не боится. Такие люди — безрассудные, они не понимают, что такое риск, и потому подставляются, не осознавая опасности. Всякий, кто не может оценить грозящую ему опасность, заодно подвергает риску и окружающих его людей. Такие мне в нашей команде не нужны. А вот кто мне нужен — так это тот, кто боится, но не отступает. Тот, кто отдает себе отчет в том, что рискует, но при этом идет вперед.
На всем протяжении всемирной истории у всех диктаторов, всех тиранов и угнетателей, будь они арийцами, африканцами, азиатами, арабами или славянами, какого бы цвета ни была у них кожа, выступали ли они за народные революции или защищали привилегии высшего класса, действовали ли они именем Бога или подчиняясь воинской дисциплине, вне какой бы то ни было зависимости от принятой идеологии, у всех у них общим было одно: упорное преследование книг. Книги чрезвычайно опасны - они заставляют думать.
Начиная книгу, ты как будто садишься в поезд, увозящий тебя на каникулы.
Чтобы быть ребенком, необходимо, чтобы у тебя было детство.
Если тебя закрывают на замок в сумасшедшем доме, самое страшное, что с тобой может случиться, — что ты останешься в своем уме.
В таком месте, как Аушвиц, где все создано с одной целью - заставить плакать, улыбка и смех - акт резервирования.
Жизнь, любая жизнь, длится недолго. Но если человеку удалось побыть счастливым хотя бы одно мгновение, такую жизнь прожить стоило.
Книги чрезвычайно опасны — они заставляют думать.
-А звать её как?- вновь полюбопытствовал Райан.
- Тина,- припомнила я.
-видимо ласковое от Скотины,- решил он.
У Артура имелись три племянника и еще один на подходе. Он был в детской теме по самое не балуй. Братья все уши ему прожужжали про то, какие вещи накупили своим детям. Хвалились, один другого перещеголять пытались. А его малыш чем хуже? Он не виноват, что его мать в свое время решила, что передком в жизни пробиться проще, чем мозгами.
–Этого не стоит смущаться,– заверила ее врач.– Во втором триместре сам бог велел этим заниматься, тем более с будущим мужем. Но тут тоже важно не переусердствовать. Как часто у вас это происходит?
–М-м, ну два-три раза,– пожала она плечами.– Редко чаще.
–Два-три раза в неделю – это нормально,– кивнула врач.
А Эва вновь почувствовала себя дико неловко.
–Нет, это не в неделю, это в день,– нехотя призналась она.
Что-то тут было не то.
Однушка у черта на куличках, сдающаяся помесячно. Другая почти такая же, только еще более убитая. Третья не лучше.
–Эва, эти квартиры не продаются, а сдаются,– он посмотрел на нее исподлобья.
–Ну да,– кивнула она.– Дороговато, конечно, но я искала максимально приемлемые варианты.
Это дороговато? Чушь какая-то. Клоповники по смешной цене.
–Я не понял, ты хочешь купить квартиру или снять?– задал он сакраментальный вопрос.
–Снять, конечно,– она посмотрела на него круглыми глазами.– А ты что подумал? Что я прошу купить? Ну не-е-ет…
Ишь ты, забота его Эве не нужна. Общаться с ней – ни-ни. Пересели ее, Артур, в гадюшник, оплати половину стоимости и гуляй на все четыре стороны. Этого она от него хотела, так? Жалких копеек, которые выглядят как подачка, и на этом все?
Кем она его считала, раз думала, что он на такое способен? Он не последний говнюк на этой земле, чтобы поступать подобным образом. Уж что-что, а достойное жилье, питание и прочее он готов обеспечить.
–Я тут проконсультировался по поводу твоего уровня железа
–Это с кем ты консультировался?– насторожилась Эва.
–У меня два женатых брата и две невестки, три племянника и четвертый на подходе. Есть с кем. Мне Левон выслал целую инструкцию. Так вот, таблетки таблетками, но в первую очередь надо наладить питание. У тебя железо низкое, потому что ты ничего не ешь. Я все купил, еще записал тебя к диетологу, завтра пойдешь, тебе распишут меню, будешь питаться по графику.
...прекрасное можно обрести ценой страдания
Возращение в прошлое ощущалось почти физически, её не покидало чувство дискомфорта. Дежавю через десятки лет. Всё тот же особый полярный свет снаружи, синеватый и мутный, холод, режущий, как ножом. Она успела забыть, как он пробирает до костей.
Мама всегда говорила, что нам дана жизнь, чтобы её прожить, а не война, чтобы её выиграть.
Более всего она напоминает перегоревшую лампочку: блестящая и изящная снаружи, но тёмная и немая внутри.
Таким образом, входить в читательский клуб “Полярный круг” оказалось занятием вполне престижным, и когда это дошло до остальных учеников школы, и они осознали, что тоже могли бы улучшить успеваемость, записавшись в клуб, члены клуба решительно отвергли все заявки, и, если другие хотят изучать литературоведение, то пусть создают свой читательский клуб, а не примазываются к чужому.
There is no greater agony than bearing an untold story inside you.
Человек, плохо представляющий себе, из каких факторов состоит угнетение, предположил бы, что новоприбывшие чернокожие отнесутся с сочувствием к согнанным с мест японцам и даже окажут им помощь. Особенно в силу того, что они (чернокожие) на собственном опыте знали, что такое концлагерь, поскольку много веков жили в рабстве на плантациях, а потом — в хижинах для батраков. Однако ощущение единства отсутствовало напрочь.
Новоприбывших негров зазвали сюда с захиревших сельскохозяйственных земель Джорджии и Миссисипи наёмщики с военных заводов. Возможность жить в двух- или трехэтажных многоквартирных домах (они мгновенно превратились в трущобы), получать в неделю двух-, а то и трехзначную сумму их полностью ослепила. Они впервые в жизни смогли возомнить себя боссами, богатеями. Могли позволить себе платить другим, чтобы те их обслуживали: прачкам, таксистам, официантам и пр. Кораблестроительные верфи и заводы по производству боеприпасов, возникшие и расцветшие с началом войны, говорили этим людям о том, что они нужны и даже востребованы. Для них это было совершенно неведомое, но очень приятное состояние. С какой же радости они стали бы делить свою новообретенную, кружащую головы значимость с представителями расы, о существовании которой они раньше и не подозревали?
Еще одна причина равнодушия к выселению японцев была менее очевидной, но ощущалась на более глубоком уровне. Японцы не были белыми. Глаза, язык и традиции противоречили белому цвету их кожи и доказывали их темнокожим преемникам, что поскольку их можно не бояться, то и считаться с ними не стоит. Все эти представления рождались подсознательно.
Никто из членов моей семьи и друзей ни разу не упомянул про исчезнувших японцев. Как будто они никогда не жили в нашем доме и ничем тут не владели.
Понятное дело, я верила в призраков, оборотней и «нечисть». Меня воспитывала ультрарелигиозная бабушка, негритянка с Юга; не вырасти я суеверной, это было бы ненормально.
Они перекидывались фразами, точно мячиками для пинг-понга — те всякий раз пролетали над сеткой и оказывались на стороне соперника. Смысл их разговора утратился окончательно, осталась одна лишь пикировка. Обмен репликами принял упорядоченность группового танца, приобрел отрывистость, с каким хлопает по ветру выстиранное в понедельник белье: сперва к востоку, потом к западу, с одной целью — выбить из ткани всю сырость.