Восхищение Лоей, впрочем, почти сразу сменилось в короле досадой на брата.
Эта была привычное монарху мучительное чувство, которое возникало в нём всякий раз, когда дорогой его сердцу человек не решался прямо высказать ему свои мысли и чувства, остановленный страхом и почтением перед его высоким статусом.
Король ценил Берта особо именно потому, что он был искренен и открыт, и говорил с ним, как с братом, а не как с абстрактной политической фигурой. Было крайне досадно, что в той ситуации, когда дело было для Берта по-настоящему важным, он вдруг изменил своему обыкновению и вздумал корчить из себя послушного верноподданного.
Ещё Берт отметил, что безразлично-спокойное выражение лица принцессу не красит: она казалась так инфантильной дурочкой. Было неясно, предписывает ли такое выражение лица ей этикет, является ли оно выработанной привычкой или защищает от смущения и неловкости – но, как он успел заметить, в минуты оживлённого разговора она становится куда как симпатичнее, а уж в смешливом настроении и вовсе превращается в красавицу.
– Я бастард, ваше высочество, – напомнил ей Берт.
– Да хоть дьявол! – эмоционально всплеснула она руками, но тут же запнулась, осознав, что именно воскликнула, покраснела, мерно и аккуратно вернула руки на место, и вновь склонилась в реверансе с тихим: – Простите, ваше сиятельство.
— Слушайте, а бабка-то, наверное, уже и не дышит… Может скорую вызовем?
— Вызывай, — цежу сквозь зубы, поднимаясь со своего места, — две скорые.
А потом начинается это…
Стук. Даже не просто стук, а дикая, безудержная долбежка.
Мы затыкаемся, замираем с поднятыми бокалами и переглядываемся между собой квадратными глазищами.
К стуку добавляется скрип и какие-то подвывания.
Пиздеееец…
Наконец, Инна не выдерживает:
— Эх, Олег, Олег … Нельзя же так с бабушкой, — сокрушенно произносит она
К обеду в мозгах начался колокольный звон!
Аппетит сдох, любознательность тоже, и только оптимизм ещё что-то подвякивал. Верил, что в сказочном мире всё не так жёстко, как в "обычном". То есть выход должен быть
— Извращенец.
— Очкарик.
— Подопытный криворукого татуировщика.
— Любительница бомж стиля.
— Фух, наконец-то вернулся твой сволочизм. А то я уже начала переживать. Даже соскучилась по нему. Наконец-то Кириан Агеластос стал прежним.
– Михалыч, вы в самом деле – совсем не боитесь? – Мальчишка требовательно смотрел мне в глаза, будто ища обман.
– Бояться смерти? Глупое занятие.
– Почему?
– Я не верю в то, что после умирания организма есть какая-то форма существования сознания. Понял формулировку?
– А… ага. Но если все-таки есть?
– Тогда тем более нечего бояться. Если жизнь и дальше будет, то чего бояться? Как-нибудь наладится.
– А если в ад попасть? В настоящий ад? Не так, как вы вчера говорили?
– В ад? Илья, любая форма существования – это жизнь. Если она полна мучений, то это не беда, это просто такая вот хреновая жизнь. К тому же любые пытки рано или поздно заканчиваются. Или я от мук сойду с ума и перестану быть собой, тогда мучиться продолжит кто-то другой, а он может и не знать, что его жизнь – ад.
Я отшвырнул пистолет в сторону и, схватив его за запястье, прижав его ладонь к себе, начал убеждать:
– Илья, никто не хочет умирать, никто! Все хотят жить. Иногда человек устает и думает, что смерть будет лучше, но она всегда хуже. Никто не возвращается оттуда, никто! Любящие родители, друзья, дети – никто не вернулся! Мы умираем навсегда! Слышишь?
– Жить – хорошо. Жить – правильно. Но смерти бояться не надо. Я вот не боюсь, знаешь, почему? – Он замотал головой, шмыгая носом. – Потому что смерти – нет. Есть умирание, это может быть больно, страшно, но самой смерти – нет. Я хочу жить, но никто не живет вечно. Илья, иногда жить просто не получается. Это не плохо, это не хорошо, это есть...
Стремительно сдавали позиции государственные органы управления. Возникали как из ниоткуда рынки, рыночки, толкучки, как в девяностых, появились мгновенно ларьки, все запреты пропускались мимо ушей. Иногда ларьки сносили, вместе с содержимым. Иногда сносили суды и мэрии, тоже вместе с содержимым.
Был человек разумный, стал человек играющий, будет человек доигравшийся.
Конечно, можно было бы просто зайти куда-то и забрать столько, сколько нужно или вообще все, но мне не хотелось так быстро отказываться от привычных норм и правил. Дашь себе поблажку в малом, а потом и заметить не успеешь, как весь мир против тебя. Я не потяну против всего мира. Поступки определяют судьбу, и пока я могу остаться «приличным» человеком, надо им оставаться.
У нас с ужасом такая договоренность: когда я боюсь - он мелькает. Окружающие замечают и делают вывода. Так и живем!
— …Я раньше считала: меньше знаешь, лучше спишь. А тут вдруг подумала... ведь зрячие не жалуются, что видят дорогу под ногами. И если притвориться слепой, то ямы от этого никуда не денутся.
— Будешь столько жрать - и это тело в бочку превратится, - пригрозила я, лизнув «сдачу».
— Хо-хо! - презрительно отозвался тощий как щепка братец. - Я питаю мозг, а не плоть.
— То-то он у тебя столько гадит!
— Ко мне мысль пришла!
— О да, это великое событие! Реже и удивительнее только приход Батьки Мороза.
- Добро может позволить себе быть благородным только в сказках, ибо зло коварно всегда.
— Не трусь, днем все монстры спят.
— Ты им сначала докажи, что сейчас день!
— Интеллект - страшная штука, - скорбно поддакнул брат. - Радуйся, что у тебя его нет.
— Я, по крайней мере, только пророчу гадости, - в сердцах сказала я, слезая с кровати. - А из тебя они сыплются готовенькими!
- Я стала жертвой подлой магической атаки, потеряла сознание и с тех пор не в себе.
— А в ком?
Бигудястая тетка пребывала в том мерзком возрасте, когда женщиной называть уже нечестно, а бабушкой - еще стыдно.
Благородной даме надлежало упасть в обморок, но у меня никогда не получалось сделать это достаточно правдоподобно, поэтому я решила не позориться.
И незамысловато заорала.