Вскоре я услышала за спиной сопение и топот, затем Тайрен и Лиир старательно бежали на шаг впереди меня, показывая, что мужики здесь они, а я — подопечная, говоря по-русски, прицеп.
Я лично учила братьев быть мужиками и не писать в нашу общую, какой кошмар, кровать. Не кидаться в меня кашей, не оттягивать свое мужское достоинство в попытке выяснить, чье оно и насколько длинное, самостоятельно одеваться и вовремя садиться на горшок.
- Вот, правильно, учиться никогда не стыдно. Значит, первый доброволец у нас уже есть. Можешь идти готовиться, собирай вещи, получи у отца подъемные
Будущий абитуриент содрогнулся, сник, но молча пошел выполнять приказ главы клана. Остальные драконы сплотили ряды и напряженно, с опаской следили за главой. Он ткнул пальцем в следующего, сурового вида, огромного стража:
— Рык, вот я прямо чувствую, что ты горишь желанием поискать истинную в стенах академии и именно этим летом отправишься за ней.
— Дан Хашер, какая учеба, мне шестьсот лет, я уже три академии окончил! — чуть не пустил слезу великовозрастный здоровяк, пытаясь отнекиваться.
— Замечательно! Наймись преподавателем! — «одобрил» Хашер. — Не выйдет — хоть поваром или сторожем, надо перекрыть все возможные слабые места. У нас хранительница клана учиться едет, понимаете? Кто ваши яйца защищать должен?...
Знаешь, я думал в моей жизни было уже всё, но пукающие тьмой страусы...
Дракон нечаянно не так приземлился и пассажир размазан по земле тонким слоем.
А ты не тяни руки, а то протянешь ноги...
-Аллера умираееет...
-С чего ты взял Тай?
-Аааа... Дятлы долго не живут. А Аллера на меня настучала.
Власть хоть вольна нас и казнить, и миловать, общее течение жизни ей мало подотчётно. Оттого все платоновско-коммунистичсекие учения – утопии, которые никогда не будут осуществлены.
Раствор Люголя – это лекарство для полости рта. Какая разница, что им лечить: ангину или ругачку. Не смотри на меня так, я же ее не с мылом рот заставила помыть.
— Значит, так. – сказала мама папе. – Какой тут самокат выдерживает взрослого человека?
— Вот этот, – сказал папа, – выдержит даже меня.
О нет! Коварные люди! Я не собираюсь делить с вами свой самокат! Я хочу, чтобы он был только мой!
— Вот и дожили мы до хорошего, – сказала мама. – Такая шикарная площадка, и рядом с домом, а раньше приходилось ездить на Речной вокзал.
Если вам интересно мое мнение, то я, в общем, не против снова туда поехать. Чтобы меня тут с вами не видели.
— Как хорошо иметь детей! – обрадовалась мама. – Разве бы мы купили себе самокат в сорок лет?
И мне пришлось кататься с ними по очереди.
А потом мама и говорит:
— А что это я бегаю? Схожу-ка я за роликами. Буду ездить.
Ну вот. Может, ты на лавочке посидишь? Все твои знакомые мамы давно там уже.
Лучше бы ты, мама, на маникюр сходила. Навела бы себе красоту, как все взрослые тетеньки. Но вечно все у этой мамы через пень-колоду.
Но красоты как-то не очень хочется – отпугивает, знаете ли, объем предстоящих вложений. Красота – это почти как уборка в доме, как уборка снега во время снегопада: ее нельзя сделать раз и навсегда, вот, даже в парикмахерскую приходится ходить раз в месяц. Нет уж, я буду стареть, как Бриджит Бардо – все свое, все натуральное. Лет в 60 даже волосы перестану красить, подстригусь под ежика – главное, равномерно поседеть к этому времени.
Отличненько. Моя мама будет ежиком Бриджит Бардо. А кто это? Окей, гугл – французская старенькая кинозвезда и защитница животных. Старушка с котиками, в общем. Может, я перееду от вас все-таки?
Не ходила раньше по салонам красоты, нечего и начинать. По крайней мере, в зеркало смотреть еще не страшно.
Ну да, так-то ты даже милая. Но не взрослая. Давай, взрослей уже, купи себе норковую шубу, сапоги на шпильках и сделай ногти со стразами. Чтобы мне за тебя краснеть не приходилось перед одноклассницами. Брови сделай. Тебе же все это можно. Это мне ничего нельзя. Ни чёлку покрасить, ни бровь пробить, ни тоннель в ухе…
Мама говорит, что она бы очень обрадовалась, если бы кто-нибудь повел ее в магазин и купил бы ей кучу новой одежды. Ха. Ха. Ха. Кучу новой одежды мне покупают только в двух случаях: если это одежда для школы сразу на год, или это новый пуховик – одна куртка, и сразу куча.
У меня есть одна, как ты говоришь, юбочка – черная, школьная, одевается в день, когда проходит конкурс патриотической песни. И на 1 сентября. Все. Юбочки – это зло, мама. Юбочки – это колготки, которые всегда рвутся. В юбочке не закинешь ногу на ногу. Юбочка развевается, когда не надо. Одна юбочка, и то я тебе уступила, потому что школа. С меня хватит.
Шортики – это тема. Это мы берем.
— Бери-ка еще эти три футболки и дуй в примерочную, – раскомандовалась мама.
Определенно, на маму что-то снизошло. Потому как и футболки были что надо – со всякими мимишками и диснейками. Боже, подумала я, спасибо, что вразумил эту женщину! Хочу еще вон ту толстовку, рубашку в клетку и леггинсы.
Но едва я вышла из примерочной, то поняла: рано радоваться, сейчас мама отмочит номер! В руках у нее были точно такие же джинсовые шорты, как у меня.
Мама, нет! Одумайся! Не надо! Остановись, пока не поздно. Тебе сорок лет, какие шорты? Вот смотри, какие висят милые брючки! А вот юбочка, ты их так любишь. Только, прошу тебя, не шорты. Или хотя бы не ЭТИ шорты. Ты, мать двоих детей, куда ты в них пойдешь? Зачем мы будем ходить в них, как инкубаторские? Повесь, кому говорят, обратно!
В этих шортах мама гуляла все лето. Вместе с Котькой по всем окрестным песочницам. И еще приговаривала:
— Лето в песочнице – это почти как лето на курорте: наряды примерно одни и те же.
И я тоже гуляла в таких шортах. И думала: не, ну а чо, пусть гуляет, она ведь у меня не толстая.
А однажды она приехала ко мне в этих шортах в лагерь и говорит:
— Ой, твои-то грязные какие. Давай махнемся, – и мои надела, и домой в них уехала. Все-таки, иногда очень даже не плохо, когда твоей маме нравятся те же вещи, что и тебе.
…Руслан готов был уже и умереть. Не первый раз рядом с этой женщиной, но теперь без единого сожаления. Все самое приятное в его жизни уже случилось, а дожидаться старости было необязательно.
Вероника обхватила себя руками. Грудь приподнялась и двумя острыми вершинками нацелилась прямо в сердце Бадоева. Как настоящая расстрельная команда. Самая безжалостная на свете.
На поплывший контур и мешки под глазами смотреть было страшно. Утро в китайской деревне пасечников!
Запретив себе думать о Бадоеве, сбросила в гардеробе шубку. Сменила наконец сапоги Снегурочки на любимые туфли. И, растягивая губы в улыбке, двинулась косить в промышленных масштабах мужские ряды.
Каменное идолище так и напрашивалось на качественную раскогтевку лица. Даже нервные окончания под ногтевыми пластинами заныли, требуя устроить лечебное кровопускание!
Останавливало лишь понимание, какими полушариями придется расплачиваться за испорченную начальскую тушку.
Если бы Веронику в этот момент ударили лопатой по голове, она, скорее всего, и не заметила бы. Часть женского мозга, отвечающая за анализ ситуации, вывесила табличку «Не беспокоить!» и блаженно отключилась. Лимбическая система, ответственная за эмоции, объявила о технических неполадках.
А остальных ресурсов головы хватило лишь на то, чтобы махать ресницами и удерживать на своем месте падающую челюсть.
Руслан не знал, когда успел так сильно нагрешить. Вроде бы без повода ни на ком не срывался. Алкоголь принимал исключительно в лечебных целях. Работников до нервного тика не доводил… почти.
Но, судя по количеству наказаний, сыпавшихся на голову, в аду его уже ждали. С котлом, вязанкой дров и канистрой бензина, как для особо провинившегося грешника.