Эми смотрела на густой тропический лес, который никогда раньше не видела, и ее сердце наполнялось чувствами настолько, что грозило вот-вот взорваться в груди. Эмоций было слишком много, и они накатили все разом так, что по ее щекам неожиданно покатились слезы. Эми не могла даже взглянуть на Широ, боясь, что утратит власть над собой. И вместо этого она бросилась на шею Тэнгу.Юмэй отпрянул на шаг и развел руки в стороны, словно не знал, что нужно делать при объятиях. Эми уткнулась ему в плечо и сбивчиво пробормотала:— Спасибо, Юмэй.— Она плачет! – прорычал ёкай.— Попробуй обнять ее в ответ, – хмыкнул кицунэ. – Вдруг поможет.
Эми бросила на Широ лукавый взгляд. — Если вороны любят ветра океана, драконы – волны, то что по душе девятихвостым лисам? — Хм-м. Ну, я всегда хотел увидеть вулкан. — Вулкан? — Во время извержения, – Широ потер челюсть ладонью. – Если я такой и видел, то пока не помню. — Видимо, сгореть дотла тебе не страшно.
– Ваша любовь вдохновляет, – сказала Эми. – За столько лет вы ни разу не уставали друг от друга? – Он – моя вторая половина, – просто ответила Узумэ. – Он меня дополняет. Устать от него – значит, устать от самой жизни.
— Прости меня, – Эми схватила запястье Широ, прижала его ладонь к своей щеке. – Прости, что я так долго не могла это понять.— Понять что? – вопрос прозвучал тихо, напряженно.— Что я ни в чем не была так уверена, как в любви к тебе.Его глаза расширились. Затем его рука расслабилась, большой палец мягко погладил щеку, а в легкой улыбке сплелись нежность и боль.— Почему я должен потерять тебя именно теперь, когда наконец-то обрел? – его мучения разрывали Эми сердце. – Все инстинкты требуют защитить тебя, спасти. Но я не могу. Не могу ничему помешать.Она с трудом сглотнула.— Тебе не нужно меня спасать, Широ. Я сама выбрала такую судьбу. Теперь я иду своим собственным путем. Ты говорил мне не отказываться от жизни, если это ничего не изменит. И теперь это время пришло.Он вновь закрыл глаза; на его лице все еще отражалась боль.— Бесспорно, эгоистичная половина в нашей паре – я, малышка-мико.— Я хотела бы жить вечно и никогда тебя не покидать. Жаль, что мы не сможем пробыть на том пляже тысячу лет, ни о чем не беспокоясь, – Эми коснулась лица Широ, заставляя посмотреть на себя. – Если я – твой огонь, то ты – мой свет.
— Я сплю? – прошептала ЭмиОн задумчиво склонил голову набок:— А что, похоже?Его голос, такой родной и желанный, причинял физическую боль. По щекам Эми скатились две слезинки.— Да, – хрипло выдохнула она.Он помолчал.— Хороший сон?— Да, – слово вышло всхлипом. Его лицо было таким же, как она помнила. Каждая черта, каждая линия. – Лучший сон в моей жизни.Кицунэ склонился над Эми и заглянул в самую душу.— А если это не сон?— Тогда я могу умереть от счастья.— Ох. Ну, тогда пусть будет сон, – уголок его рта приподнялся. – Но тебе не обязательно просыпаться, если не хочешь.
«Я бы оставил тебя себе навеки, малышка-мико, - прошептал он мягко, едва слышно. -Я бы унёс тебя куда угодно, куда бы нас ни отправило течение времени. Я бы любил тебя до самого конца.»
Нет на прорву карантина – мандолинят из-под стен: «Тара-тина, тара-тина, т-эн-н…»
Неважная честь, чтоб из этаких роз мои изваяния высились по скверам, где харкает туберкулез, где б*ядь с хулиганом да сифилис.
И мне агитпроп в зубах навяз, и мне бы строчить романсы на вас, – доходней оно и прелестней. Но я себя смирял, становясь на горло собственной песне.
Слушайте, товарищи потомки, агитатора, горлана-главаря. Заглуша поэзии потоки, я шагну через лирические томики, как живой с живыми говоря.
Мы диалектику учили не по Гегелю. Бряцанием боёв она врывалась в стих, когда под пулями от нас буржуи бегали, как мы когда-то бегали от них.
Товарищ жизнь, давай быстрей протопаем, протопаем по пятилетке дней остаток. Мне и рубля не накопили строчки, краснодеревщики не слали мебель на дом. И кроме свежевымытой сорочки, скажу по совести, мне ничего не надо.
Явившись в Це Ка Ка идущих светлых лет, над бандой поэтических рвачей и выжиг я подыму, как большевистский партбилет, все сто томов моих партийных книжек.
Мой стих дойдёт через хребты веков и через головы поэтов и правительств.
Пытаюсь я читать и книги, которые ты прислала мне на Пасху, хотя должен признать, "Говардс-Энд" идёт тяжело, как будто кто-то двести страниц пьёт одну чашку чая.
Я не знал, я надеялся.
Я не знал, я надеялся.
Если бы Ромео не познакомился с Джульеттой, все у него сложилось бы хорошо. Но их свели звезды, а ров звезд не пойдешь. Они познакомились, а потом у нее возникла куча планов, о которых она даже не потрудилась ему рассказать, и в результате он принял яд и умер. Это хороший урок нам на всю жизнь.
А потом Джульетта, у которой достало ума понять, что Ромео умер по-настоящему, хватается за кинжал, потому что тоже хочет умереть окончательно и бесповоротно, а кинжал для этого дела надёжнее. С кинжалом почти умереть невозможно.
Сопротивляться бесполезно, потому что Шекспиром пропитался сам воздух. Вдыхаешь его — и собой уже не владеешь, начинаешь говорить всякую чушь.
Наверно, так и понимаешь, что человек тебе дорог. Когда человека нет рядом и тебе его не хватает. И ты понимаешь, что пустота образовалась не только в доме, а в душе тоже. Как в том предложении, которое миссис Бейкер дала мне разбирать в начале года:Мы не даём цены тому, что наше,
но стоит только потерять — и вдруг
откроем в нём прекрасного так много,
что нет утраченному и цены.
Я смотрела в окно и думала: вот занесло бы нас с Ириской в волшебную страну Оз - что бы мы попросили у Волшебника? А что нам с ней надо?
Мозги? У меня вроде своих достаточно.
Смелость? Ириска не боится никого и ничего.
Доброе сердце? У нас с собакой и так доброты вагон.
Тогда что же? Пожалуй, меня бы вполне устроило петь, как Трусливый Лев, и танцевать, как Железный Дровосек: может, у них получается и не очень хорошо, но мне бы хватило.
Каждое утро миссис Биллапс ставила нам свой любимый диск. Как же я его ненавидела! На диске были записаны популярные детские песенки: их тоненькими голосами исполняли дети, совершенно не умеющие петь. Интересно, почему взрослые считают, что нам должно такое нравиться?
«Хочу быть как другие дети». — То есть ты хочешь быть злой и безответственной?
Я, конечно, не умею говорить, зато производить всякие громкие звуки — запросто.
Я ревела, потому что не могла больше выносить эту дурость.
Я ревела, потому что по-другому не могла заставить учительницу заткнуться.
Я ревела, потому что никогда никому не смогу объяснить, что же на самом деле происходит у меня внутри.
Я ревела и визжала, как двухлетний ребенок. И не могла остановиться.