<...> Любой женщине достаточно вонзить копье поглубже, чтобы обнаружить в вашей груди неиссякающий источник сентиментальности, Кримсуорт.
<...> время подводит нас к краю могилы, смерть бросает в нее тело – ветошь, изъеденную болезнями, изломанную болью, втоптанную в кладбищенскую землю неумолимой пятой отчаяния.
<...> ее жилище было бедным, поистине бедным, зато опрятность заменяла в нем роскошь, и даже если бы в нем не было ничего, кроме приветливого огня в вычищенном камине, оно показалось бы мне притягательнее дворца.
...внешняя холодность-неизменная спутница страстей, бурлящих в душе
— Вряд ли я ошибусь, предположив, что в вашем сердце, Кримсуорт, уже остались следы ее вкрадчивых шагов. — Ее следы? Ну уж нет! Мое сердце не половица, чтобы по нему расхаживать. — Нежные прикосновения patte de velours (бархатной лапки) ему не навредят.
<...> тот, кто живет размеренно и мыслит рационально, никогда не отчаивается.
Юноша, мне уже известно: вы не из тех, кто спешит сунуть голову в петлю, не узнав, сможет ли выбраться из неё, и в этом вы правы. К опрометчивым людям я не питаю ничего, кроме отвращения, ничто не заставит меня протянуть им руку помощи. Если человек не думает о себе, то в делах друзей он в десять раз безрассуднее.
<...> ее лицо – как маска: ни одобрительной улыбки, ни укоризненной гримасы.
Даже если я не буду делать то, что она от меня требует, я всё равно останусь её дочерью. Может быть, в каком-то смысле ещё больше ею стану. Просто потому, что наконец стану от нее отдельной. Не маминым придатком, которым была всю жизнь, живя рядом с ней, а самой собой. Наоборот, когда я смогу найти себя, только тогда дочь у неё и появится. Настоящая взрослая дочь.
Как это мучительно, когда кто-то еще рядом, но уже недосягаем. Подводная лодка, которую ты считал своим домом, оставляет тебя на необитаемом острове и медленно погружается в воду. И даже когда остаются лишь круги на воде, ты не можешь поверить, что тебя покинули навсегда. Оставили. Здесь. Одну.
Он смотрел на нее с любопытством, восхищением и нежностью. Вот эта нежность и ввела ее в ступор. Так на нее смотрел только отец. Стояла, повернувшись к нему, и молчала, как полная дура. И ведь тогда уже понимала, что за этот взгляд легко отдаст ему всю свою никчемную жизнь.
Внутри что-то мешает. Наверное, сердце. Хорошо бы вынуть его и отправить в холодильник. Пусть лежит там, замороженное, и никому не причиняет боли. Зачем ей сердце? Только мешает, пусть бы и лежало отдельно. Встать все равно нет сил.
... не стоит искать справедливости там, где замешаны деньги.
Понимаете... кто сам неловок и бестолков, как я, тот преклоняется перед теми, кто на него не похож.
— Да у кого, блин, может быть аллергия на изюм? – выпалил я, читая выдержки из его медкарты.Лекс закрыл ноутбук и повернулся ко мне.— Если в завтрашних заголовках появится информация о скоропостижной кончине нового разыгрывающего «Хаскиз» от анафилактического шока, мне стоит волноваться? Или можно просто дать полиции твой адрес?
— Черт! Ты что, тоже заболел?— Нет. Я принимаю мультивитамины. А ты съедаешь детскую витаминку раз в неделю, когда у тебя начинает зудеть в одном месте после секса на траве. Это Гэби меня заразила, – проворчал я. – Пойду посплю. Надеюсь, завтра все пройдет и я не сдохну. Если проснусь зомби, сделай хотя бы пару крутых фоток перед тем, как оторвать мне голову. Договорились?— Обещаю.
А где моя футболка?— Извини, пришлось ее снять, – сказала она, даже не покраснев. Блейк взбила вокруг меня подушки, устраивая меня удобнее, и укрыла еще одним одеялом. – Когда я пришла, ты был в кошмарном состоянии. Лекс сказал, что ты оборотень в последней стадии перевоплощения, и попросил не удивляться, если ты на меня набросишься и укусишь. Надеюсь, он пошутил, потому что ты и сейчас выглядишь ужасно.
— Так, теперь я окончательно запуталась. — Смотри. Никакого секса. Постригись в монахини. Мы с Лексом будем передавать тебе шоколад и вино на каждый день рождения. – Я потянулся к ней и погладил ее по руке. – Благословляю тебя, дитя мое.
— Как это ощущается? Лекс налил мне виски и сел на барный стул напротив. — Хм-м-м, когда сердце разбито? Ха, Лекс, не знаю. Щекотно, как будто перо в заднице застряло. Черт, приятель, ты правда хочешь знать?
Прошлой ночью, когда я был в бреду, у меня случилось просветление. Я вдруг понял все. Я был Гринчем, у которого вдруг выросло сердце. Я посмотрел вниз. Ну, или не сердце.
Если изгнать саксов, Британия все равно останется недужной, ибо мы рискуем утратить своих богов. Христианство распространяется быстрее, чем саксы, а для богов христиане ненавистнее любого захватчика. Если новую веру не остановить, боги покинут нас навсегда, а что Британия без них? Однако если мы обуздаем богов и вернем их в Британию, и саксы, и христиане рассеются сами собой. Мы боремся не с той болезнью, Дерфель.
Как странно, подумалось мне: церковь, проповедующая бедность, никогда не прощает должников.
Самое время, говорит мне Игрейна, писать о былом. Она принесла новую стопку телячьих кож, бутылочку свежеприготовленных чернил и пучок перьев. Расскажи мне об Артуре, просит она, о нашей лучшей и последней надежде, о короле, который никогда не был королем, о враге Божьем и биче саксов. Расскажи об Артуре.
- Даже призналась: она не хочет этого брака. - А с какой стати ей хотеть? Она никогда не видела Ланселота. Мне не нужно ее желание, мне нужна лишь покорность.
И если Кайнвин не будет моей, какая разница, кого взять в жены.