Обеспокоенно посмотрев по сторонам, с облегчением обнаруживаю подругу сидящей на подоконнике в обнимку с игрушечным медведем. Вытянув шею и приподнявшись на локте, попыталась рассмотреть, что так сильно заинтересовало ведьмочку за окном. - Что показывают? Девушка пожала плечами. - Тоску. Меланхолию. Снег.
«А что я-то опять? – возмутилась логика. – Между прочим, если верить некоторым ученым, я вообще у женщин атрофирована!»
Единственное, что не давало мне скоропостижно двинуть на тот свет в самом расцвете сил – это любопытство
На пороге меня встретила злая, всклоченная ведьмочка.
- Этот гад сожрал наш ужин! - возмущенно ткнула она пальцем в сторону Рокки.
Я посмотрела на песика. Тот изобразил удивление.
- Чем докажешь? - бросилась я на защиту любимого питомца.
Вместо слов Натка выразительным движением руки продемонстрировала вылизанную до блеска сковородку, остатки фольги, в которую, по всей вероятности, была завернута жареная рыбка, и разорванную в клочья упаковку из-под хлеба.
- Его подставили!
- Гауф! - подтвердил песик.
Ведьмочка скептически посмотрела на нас двоих.
- Рокки порядочный...
- Порядочная свинья твой Рокки!
Я тихонько вздохнула и мысленно покачала головой. У всех приличных людей богатый внутренний мир, а у меня - Скол знает что творится!
- Мне надоело бегать за тобой, - процедил он сквозь крепко сжатые зубы. - Когда закончишь корчить из себя обиженного ребенка, приходи, и мы поговорим как взрослые адекватные люди.
- Да пошел ты! - в сердцах крикнула я, и... о чудо! Доставала действительно развернулся и пошел!
- А ну-ка стой, иммигрант проклятый! Я на тебя еще не наоралась!
- Возомнила себя хозяйкой жизни и изо всех сил старается не выйти из роли.
...одержать триумф над агрессором вы можете только одним способом - оставив его
Нарциссиста узнать невозможно, поскольку узнавать некого - истинного "я" у него не существует.
Психопат не признает никакого недостатка в своей душе и не видит необходимости измениться
Часто она прибегала и говорила: «Срочный разговор!» Я послушно шла, а она мне шептала: «У Ленки такое случилось!» И подробно излагала проблемы нашей общей знакомой. А потом, словно спохватившись, говорила: «Только это тайна, рассказываю лишь тебе. Я знаю, что ты не проболтаешься, я тебе доверяю». Так я поневоле становилась хранительницей наших «общих» секретов, что еще больше сближало нас с Олей».
Я ничего не имею против вас; что прошло, того не воротишь, да я ничего уж и не требую, словом, я вас больше не люблю, да, кажется, и никогда не любил.
Если жертва категорически отказывается принять усердно навешиваемую на нее вину, а то и требует от Рокового объяснений, тот чувствует себя припертым к стенке. Перверзника всегда «напрягает» «излишняя» строптивость жертвы. Он начинает ерзать на стуле. Дело пахнет керосином: «добыча» стремится вырваться из его рук, а то и перехватить инициативу.
«Вы для нарциссиста не партнер, не любимый человек, а враг, которого нужно победить».
Нарциссист настолько зависим от нарциссического ресурса, что бессознательно делит людей на тех, с кого есть что взять и тех, кто «пуст».
У Петрова-младшего были даже друзья, точнее, один друг, они и ходили друг к другу в гости, чтобы сидеть рядом, молчать и во что-нибудь играть.
Нынешний механизм выборов – это просто иллюзия сопричастности к жизни в стране, и при этом многие даже в этой иллюзии не хотят участвовать. Один хрен на выборы ходит только часть населения, из этой части только часть голосует за определенного кандидата, так где тут большинство?
Товарищи работали, питались, смотрели телевизор, спали, пели, ходили в музеи и гуляли по паркам аттракционов.
Необходимость притворяться безмятежным, кротким и хорошим доводила до исступления.
Денег хватало на аренду жилья, еду, проезд на монорельсе, несколько сигарет и газету «Иммигрант на Свободе».
Скол еще никогда так не выматывался и никогда не ощущал себя так остро: то испытывал отвращение ко всему на свете, то был абсолютно уверен в успехе. Иными словами, жил.
Я открыла окно и позволила легкому бризу овевать мне лицо. Большинство зданий здесь были старыми – я решила, что они относятся к началу двадцатого века. Перед каждым была зеленая лужайка и садик, в котором росли рудбекии, люпин, анютины глазки, ромашки, вереск. У меня перед глазами стояла бабушка – как она была маленькая, как она копалась в одном из этих садиков, возилась с цветами, точь-в-точь как потом, когда стала взрослой… такой я ее и запомнила: с садовыми ножницами в руках, в желтой шляпе на голове. Она всегда напевала себе под нос, выпалывая сорняки, или обрывая увядшие лепестки, или подкладывая удобрения то здесь, то там.Было невыносимо грустно понимать, что я никогда больше ее не увижу. Я с трудом сдерживала слезы. Так хотелось просто прижаться к ней!
Я поймала себя на том, что выискиваю взглядом Роя, ищу его красную бейсболку и его улыбку. Я хотела, чтобы он был здесь, сканировала толпу в тщетной надежде его увидеть – и вдруг я больше никого не видела, я представляла себе Роя, эти крошечные морщинки-гусиные лапки вокруг его глаз, возникающие, когда он улыбается, его седоватые волосы, его ямочки…
Метафизику Аристотеля, грубо говоря, можно описать, как разбавленные здравым смыслом взгляды Платона. Аристотеля трудно понять, потому что нелегко соединить взгляды Платона со здравым смыслом.
Такой взрыв страстей накануне открытия Салона не предвещает ничего хорошего. Жюри с презрительным высокомерием принимает картину, которую имел дерзость прислать Мане, этот "Аржантей" - огромное полотно, пленэр в чистом виде, - его сияющий колорит воспринимают как своеобразный манифест. Восторженное состояние, переживаемое Мане во время работы в Аржантейе, не позволило ему до конца осознать смелость его деяния. Что бы он ни писал - "Кружку пива" или "Аржантей", - он сам поглощен только одним: как ему, Мане, которого бранят или хвалят по непонятным для него причинам, в данный момент пишется. Кто хочет спасти свое произведение, непременно его погубит; к счастью, работая над новыми картинами, Мане был достаточно простодушен. Изображая Сену, он ни на секунду не задумывался о "традиционном зеленоватом цвете воды". В солнечных переливах аржантеиского лета его глаза увидели воду синей: он ее и написал синей. Какая наглость!И ему не замедлили указать на это. На следующий же день после вернисажа Салона, 2 мая, "Le Figaro" отчитывает его, упрекая в изображении "реки цвета индиго, плотной, как металл, прямой, как стена". Обвинение охотно подхватывается десятками критиков. "Даже Средиземному морю, - заявляет Жюль Кларети, - никогда не доводилось быть таким совершенно синим, как Сена под кистью г-на Мане. Только одни импрессионисты способны так обращаться с истиной. И когда думаешь, что г-н Мане все-таки робок в своих поползновениях по сравнению с г-ном Клодом Моне, то возникает вопрос - когда же наконец остановится эта живопись на пленэре и на что еще осмелятся эти художники, которые вообще хотят изгнать из природы тени и черный цвет!"Но на сегодня у Мане есть и защитники, такие же твердые и непоколебимые в своих убеждениях, как и его хулители. Вокруг "Аржантейя" разыгрывается баталия, и его пресловутая синева становится вскоре не менее знаменитой, чем кот из "Олимпии"."- Боже, да что же это?- Это Мане и Манетта.- А что они делают?- Если я правильно понимаю, они... в лодке.- А что это за синяя стена?- Это Сена.- Вы уверены?- Черт возьми, мне так сказали".Этот синий цвет ошеломляет публику, выводит ее из себя. Он для нее "как красный цвет для быка". Он причиняет ей "что-то вроде физического страдания". Стоит кому-нибудь в толпе, теснящейся перед "Аржантейем", сказать словечко в защиту Мане, ему уже кричат: "Но этот синий цвет!" Он "невыносим", он "шокирует". "От него мутит". "Мирный договор, подписанный публикой и г-ном Мане после "Кружки пива", теперь разорван, - приходит к заключению Филипп Бюрти. - Враждебность против этого цельного, верного себе художника возобновилась с прежней силой"