- Идите смотрите. Вон там на берегу моя племянница Катя её портрет с булкой в руке на фоне белых ромашек пишет. Уже второй день. - Почему так долго? - удивился папа. - Булки быстро кончаются.
— Правильное место во Вселенной может найти только такой человеческий коллектив, где все заботятся обо всех.
— Это очень прогрессивно. — сказал папа. — Я тоже люблю учиться на ошибках. — Это ты с успехом делаешь, — говорит мама. — Ты так много учишься, что у тебя одни ошибки.
Шарик с удовольствием прочитал: – Люблю грозу в начале мая, Как долбанёт – и нет сарая!
- Как же это так? - удивился профессор Сёмин. - Это же надо уметь, чтобы всю жизнь работать и ничего не приобрести. - Да у нас полстраны таких умельцев! - обиделся почтальон Печкин. - Вы бы меньше по своим Африкам разъезжали, больше бы про нас бы знали!
Нормальная семья должна не бывает бесконфликтной, более того — должна быть конфликтной, если ее составляют личности.
Ребенок всегда чего-то требует и никогда ничего не дает.
Разрушение доставляет удовольствие. Наверно это свойственно только мальчикам.
Современники друг друга не выносят. О чем могу судить и по себе. Дистанция времени многое ставит на свои места.
Художник - любой! - это человек, увидевший нечто в мире, в человеческой душе, постаравшийся осмыслить увиденное, взваливший на себя тяжкий, достойный всяческого уважения воловий труд - понять человека.
Русский подобен славному крестьянину - у него ничего не выбрасывается. Все лежит, все на всякий случай хранится - коробочки, тряпочки, вилочки, лапти. Запихано куда-нибудь в угол, за печку. Как в России убирают? Если уборка, то непременно генеральная. Раз в полгода. Вот тогда все вышвыривается, выбрасывается. Потом опять копится, копится, копится...
То же самое и в политике: наведение порядка производится не ежедневно, а циклами, с гигантскими интервалами. Сначала, какие бы безобразия ни творились, все сидят на своих местах. Потом вдруг, непонятно по какой причине, всех прежних начальников выметают к чертовой бабушке, сажают новых, и все пошло по очередному кругу.
Но вот ты наедине с собой и подчас очень хочется от себя бежать. Не ловили ли вы себя на том, что страшно задуматься, кто ты есть на самом деле? И не дай Бог узнать. И уж вовсе не дай Бог, если кто-то посторонний узнает.
...мы таковы, каковы есть. Нет меня другого, есть я. Значит, надо себя любить. И уж если паче чаяния себя не любишь, не стоит мешать другим любить себя.
Человек, свободный внешне, должен быть чрезвычайно организован внутренне. Чем более человек организован, то есть внутренне несвободен, тем более свободное общество он создает. Каждый знает пределы отведенной ему свободы, не тяготится ее рамками. Самоограничение каждого - основа свободы всех.
Я забочусь о своем здоровье, чтобы дожить до счастья. У китайцев есть мудрая пословица: "Нужно умереть молодым и постараться сделать это как можно позже".
Толстой зачастил к Суриковым. Сначала прадед думал — из человеческого сочувствия, потом понял — он интересуется тем, что чувствует умирающий человек. Суриков сказал Толстому: «Пошел вон, злой старик».
Дураков подчиняй и эксплоатируй, умных и сильных старайся сделать своими союзниками, но помни, что те и другие должны быть твоими орудиями, если ты в самом деле умнее их, - будь всегда с хищниками, а не с их жертвами.
Кто не жил до 1789 года, тот не знает всей сладости жизни.
Князь Талейран всю свою жизнь обманывал бога, а пред самой смертью вдруг очень ловко обманул сатану.
Если буржуа-традиционалисты обвиняют его в «чрезмерностях», видят в нем революционера, то сами революционеры считают его in petto слишком умеренным и порою склонны видеть в нем буржуа, до сих пор погрязшего в конформизме. «А вы что готовите для Салона?» — спросил как-то Мане у Сезанна. «Горшок дерьма!» — ответил тот.
По привычке, идущей еще со времен Курбе, снабжать этикеткой «реализм» самые смелые живописные произвеведения Мане квалифицируют как реалиста. Но слово это столь мало ему соответствует, что один из приверженных «реализму» критиков, Кастаньяри, испытывает потребность придумать новый термин: термин этот — «натурализм».
«Любитель» самым недвусмысленным образом заявляет о намерении Мане не иметь никакого дела с исторической живописью, говорит о его стремлении искать модели в современной жизни.
Искусство перестало быть актом творения, превратилось в имитацию. Слепо подчиняясь условностям, оно становится бездушным, формальным, категорически исключающим живое видение. Надлежит писать не то, что видишь, а то, что видеть следует.
Писать только потому, что он «имеет сказать нечто», потому, что жаждет иллюстрировать огромными полотнами античные или мифологические эпизоды, Мане не хочет. Он хочет писать потому, что краски и формы доставляют ему невыразимое наслаждение. Это наслаждение носит чисто визуальный характер: оно изначально обусловило творческое призвание и само диктует теперь живописное восприятие.
Борода не зря отличает буржуа от лакея; она ведь еще и признак респектабельности.
«Мне рассказали, – писала Берта Моризо Клоду Моне, – что некто, чье имя мне неизвестно, отправился к Кампфену (директору департамента изящных искусств), дабы прощупать его настроение, что Кампфен пришел в ярость, словно „взбесившийся баран“, и заверил, что, пока он занимает эту должность, Мане в Лувре не бывать; тут его собеседник поднялся со словами: „Что же, тогда придется прежде заняться вашим уходом, а после мы откроем дорогу Мане“»