Если вы сопротивляетесь переменам, вы никогда ничего не выиграете.
Страх неизвестного парализует вас, а в нем нет совершенно никакой необходимости. Только в неизвестном вы можете найти развитие, свежесть и созидания.
– А ты слышал песни, которые уже сложили о тебе? Вардены поют их каждую ночь, собираясь у костров. Они говорят, что ты пришёл, чтобы отнять трон у Гальбаторикса!
– Нет, – быстро и резко сказал Эрагон. Как раз эти разговоры были ему особенно неприятны. – Может, так и говорят, но это неправда. Как бы ни сложилась моя судьба, но к трону я не стремлюсь.
– Что весьма мудро с твоей стороны. Ведь правитель, в конце концов, – это всего лишь человек, пребывающий в плену своих обязанностей. Поистине жалкое вознаграждение для последнего Всадника и его дракона. Нет, для тебя, разумеется, куда важнее полная свобода, возможность идти куда хочешь, делать что хочешь…. Или, может быть, влиять на будущее всей Алагейзии… – Трианна помолчала.
«Мы с тобой стоим на пороге исторических перемен», – услышал Эрагон голос Сапфиры.
«А по-моему, мы собираемся прыгнуть с утёса, не зная, достаточно ли глубока под нами вода!» – откликнулся Эрагон.
«Возможно. Но сам полёт в неведомое всегда прекрасен!»
– Никто не пострадал, когда она тут рухнула? – озабоченно спросил Эрагон у Орика.
В широкой груди гнома что-то захлюпало: он явно пытался подавить смех:
– Да нет, хотя двое слегка расшиблись, когда со стульев попадали – уж больно смеялись. Ещё бы! Пьяный дракон, который ещё и кланяться вздумал! Да об этом у нас столько песен сложат! (Сапфира слегка шевельнула крыльями и жеманно отвернулась.) Мы решили так вас и оставить – всё равно тебя, Сапфира, мы бы с места не сдвинули. Хотя наш главный повар весьма опасался, что ты и остальные запасы его драгоценного напитка опустошишь, как те четыре бочки, которые ты уже выпить успела!
– Помни, Эрагон: договор, который мы с тобой только что заключили, возлагает на нас обоих одинаковые обязательства, и я должна отвечать перед тобой за свои действия точно так же, как и ты обязан служить мне. Не нанеси же урона моей чести, как и я не нанесу урона твоей!
«Если в битве и есть некое благородство, – думал Эрагон, – то оно в том, чтобы защитить слабых от беды и смерти»
Что делать боевому магу в мире техники? Утопиться? Или Госдуму взорвать? Там самая страшная нечисть — политики. А этих ни одна холера не возьмет!
Благородным может быть и свинопас. А свиньей — даже принцесса.
Играть честно с подлецами — глупо.
Поздний ужин вреден, но ранний завтрак — нет!
«Доверься Арье. Ступай вместе с нею в Эллесмеру – там я буду ждать тебя, как жду вот уже много лет. Но не откладывай свой отъезд, иначе будет слишком поздно…. В тебе заключено куда больше сил, чем это тебе представляется сейчас. Помни о том, что уже совершил, и радуйся этому, ибо тебе удалось избавить землю от страшного зла. Ты совершил подвиг, для других непосильный. И многие теперь у тебя в долгу».
«Он прав, – понял Эрагон. – То, что я сделал, действительно достойно почестей и признания. И не важно, какие испытания ожидают меня в будущем, я больше уже не пешка в чужой игре. Я стал иным – гораздо сильнее, гораздо значительнее. Да, я стал таким, как говорил Аджихад: сильным, не зависящим ни от королей, ни от вождей!»
– Но ты не должен бояться своего будущего. Будущее способно навредить нам, только заставив себя бояться.
Кот-оборотень лениво прищурился: «Знание не зависит от существования. Я, например, не знал, что ты существуешь, пока ты сюда не вломился и не нарушил мой сон. Но это отнюдь не означает, что до этого ты не существовал».
Эрагон совсем растерялся от столь стройных философских рассуждений.
«Извини, что побеспокоил тебя…»
«Да ладно, я всё равно вставать собирался».
– Гальбаториксу нужно, чтобы ты сотрудничал с ним добровольно, – промолвил он. – Без добровольного согласия ты для него более чем бесполезен. В общем, вопрос стоит так: готов ли ты умереть за то, во что веришь? Это единственный способ отказать королю.
Поскольку Эрагон не отвечал, Бром, помолчав, заговорил снова:
– Да, это очень трудный вопрос. И ты пока что по-настоящему с проблемой веры не сталкивался. Но запомни: очень многие умерли за свою веру и убеждения; это в мире довольно часто встречается. Истинное мужество – это жить и страдать ради того, во что веришь.
– А как выглядит море?
– Ну, что я буду тебе его на словах описывать, – пожал плечами Бром. – Ты наверняка и раньше слышал подобные описания.
– Слышать-то слышал, да хотелось бы всё же знать, какое оно…
– Сам скоро увидишь. – В глазах Брома появилось мечтательное выражение, словно перед ним проплывали какие-то чудные, неведомые всем прочим видения. – Море – это воплощённая чувственность, – сказал он. – Море умеет страстно любить и ненавидеть, умеет смеяться и плакать. Море отвергает любые попытки связать его заклятиями, сбрасывает любые оковы. Сколько бы ты о нём ни рассказывал, всегда найдётся нечто, о чём ты и помыслить не мог…
«Нет ничего опаснее врага, которому нечего терять, – подумал он. – Такого, как я сейчас».
«Помнишь, что ты говорил мне в Спайне? Помнишь, как ты напомнил мне о нашем долге перед Гэрроу, и я повернула назад, хотя инстинкт звал меня в противоположную сторону? Я сумела себя заставить, вот и ты должен научиться властвовать собой. В последние несколько дней я много думала и поняла, что означает союз дракона и Всадника. Наша судьба в том, чтобы вечно стремиться к недостижимым высотам и совершать великие деяния, невзирая на страх! Такова наша общая ответственность перед будущим».
«Как же мне теперь жить? – стонал он безмолвно. – Я не смогу!»
«Ну так не живи», – безжалостно откликнулась Сапфира.
«Но ведь Гэрроу больше нет. Нет и не будет! А со временем и меня ждёт та же судьба. Значит, всё напрасно – любовь, семья, любые героические деяния? Всё, всё уходит, и от человека не остаётся ничего, кроме горстки праха! Зачем же мы вообще существуем на свете? Зачем к чему-то стремимся, что-то совершаем?»
«Смысл – в действии. Но ценность твоих действий ничтожна – ведь ты отрицаешь сам смысл жизни, отказываешься от перемен и приобретения опыта. А ведь всё зависит только от тебя самого! Выбери же занятие по вкусу и посвяти ему свою жизнь – вот и обретёшь и цель, и новую надежду».
«Но на что я гожусь?»
«Это тебе подсказать сможет только твоё сердце. Ты обретёшь спасение лишь тогда, когда будешь всей душою стремиться к чему-то».
Действия и высказывания Сапфиры постоянно открывали в её характере что-то новое для Эрагона. Однажды она, например, поймала орла, но есть птицу не стала, а выпустила на свободу, сказав: «Ни один небесный охотник не должен окончить дни свои, став жертвой другого небесного охотника. Лучше умереть, гордо паря на крыльях ветра, чем быть навечно пришпиленным к земле!»
– Видишь ли, возможность – вообще понятие субъективное. Кое-кто утверждает, что нельзя бродить в горах Спайна и остаться в живых, но ты бродишь там неделями и пока что жив, правда? Всё дело в умении предвидеть будущее. А для этого необходимо быть очень мудрым и очень многое знать, чего от тебя в столь юном возрасте ожидать трудно. – Эрагон вспыхнул, а старик, усмехнувшись, прибавил: – Ну-ну, не сердись. Откуда тебе знать такие вещи.
– Уважай прошлое, мальчик! Никогда не знаешь, как прошлое может сказаться на твоей судьбе.
– Ты не можешь изменить свою природу – только поведение. Я ведьма. Он человек.
– Почему вам не холодно, Серафина Пеккала?
– Мы чувствуем холод, но не боимся его, потому что он нам не вредит. А если бы завернулись в тёплое, не чувствовали бы тогда других вещей – весёлого звона звёзд, музыки Авроры, а главное, не чувствовали бы кожей шелковистого света луны. Ради этого стоит мёрзнуть.
– Мы все подчиняемся судьбам. Но должны действовать так, как если бы этого не было, – сказала ведьма, – или умрём от отчаяния. Есть любопытное пророчество об этом ребёнке: ей предназначено судьбой положить конец судьбе. Но она должна сделать это, не сознавая, что она делает, – как если бы её вёл к этому характер, а не судьба. Если ей скажут, что она должна сделать, тогда ничего не удастся; смерть сметёт все миры; это будет торжество отчаяния, вечное. Вселенные станут взаимосвязанными машинами, слепыми, лишёнными мысли, чувства, жизни…