Цитаты
286005
Кошмары - это когда боишься. А мы, которые экстримы, ничего не боимся!
Дзынь! Дзы-ы-ынь! Кто угодно проснётся от жуткого перезвона двенадцати будильников, но только не Магнус Миллион! Этот рыжий парень страдает сонной болезнью, а скучный день в Гульденбургском лицее – не лучший повод для подъёма. 14-летнему сыну богатейшего человека Сильвании, владельца заводов, шахт, газет и крупнейшего банка, – зачем Магнусу вообще покидать шикарный дворец? Дзззззы-ы-ынь! ДЗЫ-Ы-ЫНЬ! Затем, что он вот-вот пропустит итоговую контрольную! Строгий отец не сделает никаких поблажек и...
Даже жадный и не самый заботливый отец - это всё-таки отец, ведь у некоторых нет и такого.
Дзынь! Дзы-ы-ынь! Кто угодно проснётся от жуткого перезвона двенадцати будильников, но только не Магнус Миллион! Этот рыжий парень страдает сонной болезнью, а скучный день в Гульденбургском лицее – не лучший повод для подъёма. 14-летнему сыну богатейшего человека Сильвании, владельца заводов, шахт, газет и крупнейшего банка, – зачем Магнусу вообще покидать шикарный дворец? Дзззззы-ы-ынь! ДЗЫ-Ы-ЫНЬ! Затем, что он вот-вот пропустит итоговую контрольную! Строгий отец не сделает никаких поблажек и...
Как говорит Рикард Миллион, беда богачей в том, что им приходится поддерживать бедняков, которые трудятся для их обогащения.
Дзынь! Дзы-ы-ынь! Кто угодно проснётся от жуткого перезвона двенадцати будильников, но только не Магнус Миллион! Этот рыжий парень страдает сонной болезнью, а скучный день в Гульденбургском лицее – не лучший повод для подъёма. 14-летнему сыну богатейшего человека Сильвании, владельца заводов, шахт, газет и крупнейшего банка, – зачем Магнусу вообще покидать шикарный дворец? Дзззззы-ы-ынь! ДЗЫ-Ы-ЫНЬ! Затем, что он вот-вот пропустит итоговую контрольную! Строгий отец не сделает никаких поблажек и...
Во вселенной Магнуса Миллиона девочки были существами такими же редкими и мифическими, как, например, эльфы и единороги.
Дзынь! Дзы-ы-ынь! Кто угодно проснётся от жуткого перезвона двенадцати будильников, но только не Магнус Миллион! Этот рыжий парень страдает сонной болезнью, а скучный день в Гульденбургском лицее – не лучший повод для подъёма. 14-летнему сыну богатейшего человека Сильвании, владельца заводов, шахт, газет и крупнейшего банка, – зачем Магнусу вообще покидать шикарный дворец? Дзззззы-ы-ынь! ДЗЫ-Ы-ЫНЬ! Затем, что он вот-вот пропустит итоговую контрольную! Строгий отец не сделает никаких поблажек и...
И ещё - все те, кого я запечатлел на пленке, рано или поздно умрут. Они умрут, когда на другом конце света кто-то будет разглядывать их фотографии.
Грейс уверена: двенадцать лет назад ее старшая сестра не просто исчезла – ее убили. А сделал это знаменитый фотограф Карл Фельдман, сумевший избежать правосудия. Теперь, годы спустя, он живет в реабилитационном центре, и никто не думает, что безобидный старик может быть монстром, на руках которого – кровь множества жертв. Однако Грейс видит в его «слабоумии» лишь виртуозное притворство… Так ли это? Или все подозрения Грейс в адрес Фельдмана, все улики против него – лишь плод ее воображения? А...
– Впечатлен, – сказал Кот. Когда он говорил таким тоном, Кэт вечно сомневалась, не посмеивается ли он над ней. – Но где же тут рыба?
Кэт слизала с пальцев крупинки сахара и помотала головой.
– Рыбы нет.
– Нет рыбы? Какой же тогда в этом смысл?
Задолго до того как Страна Чудес стала трепетать при одном имени Червонной королевы, жила была девушка, которая мечтала не о власти и богатстве, а о любви. А еще о том, как она откроет небольшую пекарню. Но мать заставила ее выйти замуж по расчету.
История о том, что бывает, когда мечтам не дают осуществиться. И о том, откуда берутся безумные королевы.
– Не все хорошо, стало быть. Только не говорите Ворону, что он оказался прав, а то эта птица до утра не успокоится.
Задолго до того как Страна Чудес стала трепетать при одном имени Червонной королевы, жила была девушка, которая мечтала не о власти и богатстве, а о любви. А еще о том, как она откроет небольшую пекарню. Но мать заставила ее выйти замуж по расчету.
История о том, что бывает, когда мечтам не дают осуществиться. И о том, откуда берутся безумные королевы.
– Так бывает, господин Джокер. Иногда мне удавалось еще до завтрака поверить в шесть невозможных вещей.
Задолго до того как Страна Чудес стала трепетать при одном имени Червонной королевы, жила была девушка, которая мечтала не о власти и богатстве, а о любви. А еще о том, как она откроет небольшую пекарню. Но мать заставила ее выйти замуж по расчету.
История о том, что бывает, когда мечтам не дают осуществиться. И о том, откуда берутся безумные королевы.
– Подобные вещи и не происходят во снах, дитя, – сказал он, исчезнув до шеи, – Они случаются только в кошмарах.
Задолго до того как Страна Чудес стала трепетать при одном имени Червонной королевы, жила была девушка, которая мечтала не о власти и богатстве, а о любви. А еще о том, как она откроет небольшую пекарню. Но мать заставила ее выйти замуж по расчету.
История о том, что бывает, когда мечтам не дают осуществиться. И о том, откуда берутся безумные королевы.
– Жаль, дражайшая леди Пинкертон, что не успели мы познакомиться, как вы внезапно сошли с ума.
Задолго до того как Страна Чудес стала трепетать при одном имени Червонной королевы, жила была девушка, которая мечтала не о власти и богатстве, а о любви. А еще о том, как она откроет небольшую пекарню. Но мать заставила ее выйти замуж по расчету.
История о том, что бывает, когда мечтам не дают осуществиться. И о том, откуда берутся безумные королевы.
– Вы давно с ним знакомы?
– Много лет, моя дорогая. Я, конечно, мог бы попробовать подсчитать эти годы, но все равно ошибусь, ведь я по уши в долгах у Времени.
Она сдвинула брови.
– Это тоже загадка?
– Ах, если бы.
Задолго до того как Страна Чудес стала трепетать при одном имени Червонной королевы, жила была девушка, которая мечтала не о власти и богатстве, а о любви. А еще о том, как она откроет небольшую пекарню. Но мать заставила ее выйти замуж по расчету.
История о том, что бывает, когда мечтам не дают осуществиться. И о том, откуда берутся безумные королевы.
Маргарет, любящая подруга, видела свое предназначение в том, чтобы указывать Кэтрин на ее недостатки. В надежде ее исправить. Как поступил бы любой настоящий друг.
Задолго до того как Страна Чудес стала трепетать при одном имени Червонной королевы, жила была девушка, которая мечтала не о власти и богатстве, а о любви. А еще о том, как она откроет небольшую пекарню. Но мать заставила ее выйти замуж по расчету.
История о том, что бывает, когда мечтам не дают осуществиться. И о том, откуда берутся безумные королевы.
– Я не уверена, что это правильно. – Потому что скорее всего это совершенно не правильно.
Задолго до того как Страна Чудес стала трепетать при одном имени Червонной королевы, жила была девушка, которая мечтала не о власти и богатстве, а о любви. А еще о том, как она откроет небольшую пекарню. Но мать заставила ее выйти замуж по расчету.
История о том, что бывает, когда мечтам не дают осуществиться. И о том, откуда берутся безумные королевы.
Я гордый кот, а не рабочий скот.
Задолго до того как Страна Чудес стала трепетать при одном имени Червонной королевы, жила была девушка, которая мечтала не о власти и богатстве, а о любви. А еще о том, как она откроет небольшую пекарню. Но мать заставила ее выйти замуж по расчету.
История о том, что бывает, когда мечтам не дают осуществиться. И о том, откуда берутся безумные королевы.
Видимо, все утро он был занят – дремал.
Задолго до того как Страна Чудес стала трепетать при одном имени Червонной королевы, жила была девушка, которая мечтала не о власти и богатстве, а о любви. А еще о том, как она откроет небольшую пекарню. Но мать заставила ее выйти замуж по расчету.
История о том, что бывает, когда мечтам не дают осуществиться. И о том, откуда берутся безумные королевы.
– Когда я радуюсь, стучу, как барабан. Когда грущу, бьюсь, как стекло. Коль украдут – обратно не вернуть. Кто я?
Кэт долго думала и решила рискнуть:
– Сердце?
Задолго до того как Страна Чудес стала трепетать при одном имени Червонной королевы, жила была девушка, которая мечтала не о власти и богатстве, а о любви. А еще о том, как она откроет небольшую пекарню. Но мать заставила ее выйти замуж по расчету.
История о том, что бывает, когда мечтам не дают осуществиться. И о том, откуда берутся безумные королевы.
– Ты боишься, что король станет меньше ростом, если съест кусочек? Чеширский Кот возмущенно фыркнул.
– Наоборот, я боюсь, что, если я съем кусочек, то стану величиной с дом. Я, знаешь ли, слежу за фигурой.
Задолго до того как Страна Чудес стала трепетать при одном имени Червонной королевы, жила была девушка, которая мечтала не о власти и богатстве, а о любви. А еще о том, как она откроет небольшую пекарню. Но мать заставила ее выйти замуж по расчету.
История о том, что бывает, когда мечтам не дают осуществиться. И о том, откуда берутся безумные королевы.
– Привет, – заговорила одна тень, при ближайшем рассмотрении оказавшаяся придворным шутом. Он отнял от ее лица розу с нежными лепестками. – Все хорошо?
– Никогда, – прокаркал Ворон, сидевший на краю жестяного ведра.
Задолго до того как Страна Чудес стала трепетать при одном имени Червонной королевы, жила была девушка, которая мечтала не о власти и богатстве, а о любви. А еще о том, как она откроет небольшую пекарню. Но мать заставила ее выйти замуж по расчету.
История о том, что бывает, когда мечтам не дают осуществиться. И о том, откуда берутся безумные королевы.
– Она леди не в меньшей степени, чем мы – джентльмены. Не вынуждай меня вызывать тебя на дуэль, чтобы отстаивать ее честь.
– Дуэль! Силы небесные, да зачем же! Я готов, сняв шляпу, выразить даме свое восхищение, но дуэль? Никогда!
Задолго до того как Страна Чудес стала трепетать при одном имени Червонной королевы, жила была девушка, которая мечтала не о власти и богатстве, а о любви. А еще о том, как она откроет небольшую пекарню. Но мать заставила ее выйти замуж по расчету.
История о том, что бывает, когда мечтам не дают осуществиться. И о том, откуда берутся безумные королевы.
– И главное, так глупо! – трещала она. – Я вцепилась в сумочку, и… кругом стреляют, а я трясусь – она ведь совсем новая и восемьдесят пять рублей могут пропасть… Ужасно глупо!Зинаида Александровна открыла рот.– Восемьдесят пять? Но ты же говорила, что заплатила тридцать пять!Нина смутилась.– Ах, какая дрянь твоя подружка! – воскликнула расстроенная мать. – Только и знает, как тебя обирать… а ты ей позволяешь! И сумка-то маленькая, непрактичная, так, смех один…– Зина, Зиночка, – поспешно забормотал отец семейства, умоляюще скосив глаза на дочь, – дело молодое… хочется быть красивой… пусть!
Москва, 1939 год. Блеск и нищета молодого советского государства. Коммунальные квартиры, общие кухни, примусы и склоки, очереди за спичками и мылом. А рядом сияющий огнями «Националь»: невероятная роскошь для избранных, шампанское и икра, не по-советски красивые дамы в норковых манто и «товарищи» с сигарами… После одного из таких шикарных ужинов цвет советской элиты несет потери: друг за другом гибнут известный журналист, фотокорреспондент ТАСС и переводчица «Интуриста», причем убийства...
– Постой-ка тут, – велел дочери Василий Иванович, стрельнул глазами вправо-влево, словно опасался явления из ниоткуда опасных диверсантов, и исчез за шкафами. Через минуту он вернулся, держа в руке пятьдесят рублей купюрами разного достоинства – и, судя по тому, как дензнаки были скомканы, это была заначка, бережно и любовно хранимая.– Папа! – пролепетала Нина, теряясь.– Возьми, отдашь Ирине Сергеевне, – шепотом ответил отец, пихая бумажки ей в карман. – И запомни: у чужих никогда ничего не бери. Никогда и ничего, особенно деньги! Поняла?
Москва, 1939 год. Блеск и нищета молодого советского государства. Коммунальные квартиры, общие кухни, примусы и склоки, очереди за спичками и мылом. А рядом сияющий огнями «Националь»: невероятная роскошь для избранных, шампанское и икра, не по-советски красивые дамы в норковых манто и «товарищи» с сигарами… После одного из таких шикарных ужинов цвет советской элиты несет потери: друг за другом гибнут известный журналист, фотокорреспондент ТАСС и переводчица «Интуриста», причем убийства...
... то вызывало хоть какой-то интерес в этом немолодом, желчном, словоохотливом гражданине. Семиустов принадлежал к тем многочисленным людям, которые зачем-то пристают к литературе и первую половину жизни грозятся написать такой шедевр, что небесам станет жарко, а вторую половину жалуются на всевозможные обстоятельства, помешавшие появлению шедевра. Однако кое-чем Семиустов все-таки был знаменит. Однажды он оказался за одним столом с Чеховым, а в другой раз видел вблизи Льва Толстого. Человек, не посвященный в тонкости литературного мира, будет думать, что из таких любопытных, но не имеющих никакого значения пересечений судеб невозможно выжать ничего интересного – и ошибется. Семиустов построил всю свою жизнь, все свое благополучие на этих двух встречах. Он лез в ораторы везде, где говорили о Чехове и Толстом, он записывался во всевозможные комиссии, имеющие отношение к этим двум классикам, и всеми правдами и неправдами примазывался к юбилейным сборникам. Он писал статьи – множество статей об Антоне Павловиче, о Льве Николаевиче и себе, любимом. Он был склочен, самолюбив и смотрел на всех сверху вниз – точнее, почти на всех, потому что его добродушная, но крепко стоящая на земле супруга не давала ему слишком уж забываться. Узнав, что Нина почему-то вернулась домой гораздо позже обычного и в сопровождении агента из угрозыска, Семиустов возжаждал драмы – и теперь, насупившись, слушал Нинин рассказ о том, как прямо на ее глазах была задержана целая банда.
Москва, 1939 год. Блеск и нищета молодого советского государства. Коммунальные квартиры, общие кухни, примусы и склоки, очереди за спичками и мылом. А рядом сияющий огнями «Националь»: невероятная роскошь для избранных, шампанское и икра, не по-советски красивые дамы в норковых манто и «товарищи» с сигарами… После одного из таких шикарных ужинов цвет советской элиты несет потери: друг за другом гибнут известный журналист, фотокорреспондент ТАСС и переводчица «Интуриста», причем убийства...
– Ах, боже мой, – простонала Зинаида Александровна, растирая виски. – Вот тебе и «Сусанин»! Никогда я не любила Глинку. И эта сумка! Неужели она не понимает, что не в деньгах дело, а в обмане? – Василий Иванович благоразумно безмолвствовал. – Если Доротея Карловна не поможет, пропало пальто. – Муж, храня молчание, поглядывал на портрет Верди. – А если бы с ней что-то случилось? – вскинулась Зинаида Александровна. – Неужели она не задумывается, что я, что ты…Тут Морозов решил, что пора все же вмешаться.– По-моему, ей кто-то понравился, – уронил он задумчиво.Зинаида Александровна, пораженная оборотом, который принимал разговор, смотрела на мужа во все глаза.– Вася, но это ведь невозможно! Он же рыжий!– Ну и что, что рыжий, – отозвался Василий Иванович, втайне наслаждаясь нелогичностью своей собеседницы. От природы он был смешлив и питал пристрастие к парадоксам, в чем бы они ни выражались. – Да это все равно и не он, – добавил Морозов не менее нелогично.– Вася, не выдумывай, – рассердилась Зинаида Александровна. – Если бы при мне стреляли, я бы, знаешь, ни о чем таком не думала. Ты считаешь, это тот, который с бородой? – заинтересовалась она. – Ненастоящей?Положительно супруга Морозова в эту ночь собиралась побить все рекорды нелогичности.
Москва, 1939 год. Блеск и нищета молодого советского государства. Коммунальные квартиры, общие кухни, примусы и склоки, очереди за спичками и мылом. А рядом сияющий огнями «Националь»: невероятная роскошь для избранных, шампанское и икра, не по-советски красивые дамы в норковых манто и «товарищи» с сигарами… После одного из таких шикарных ужинов цвет советской элиты несет потери: друг за другом гибнут известный журналист, фотокорреспондент ТАСС и переводчица «Интуриста», причем убийства...
жизнь Нины текла своим чередом, что немало озадачивало девушку. Отчего-то ей казалось, что после ночного приключения и встречи с Опалиным все будет не так, как раньше. Но уже следующее утро в благословенной квартире номер 51 показало: никаких перемен в жизни не бывает, а те, которые все же случаются, ведут лишь к худшему.
Для разминки на общей кухне бабка Акулина обвинила Женю Ломакина в краже у нее куска хлеба. Писатель Семиустов нарочито изумился: у такого человека, как Акулина Петровна, никто не осмелится не то что кусок, а и крошку хлеба позаимствовать. Бабка, учуяв возможность скандала, немедленно объявила Семиустову, что он, наверное, считает себя умным, потому как образованный, только вот был бы он умный, жил бы в Лаврушинском в собственной квартире, как все настоящие писатели, а раз он ютится в коммуналке, то не грех бы ему и помолчать. Тут Семиустов, надо признать, изменился в лице, ибо отчаянно завидовал коллегам, обитавшим в знаменитом на всю Москву писательском доме. Здесь в ссору вмешалась мадам Ломакина и заявила, что Акулина наверняка сама съела свой хлеб. Бабка в ответ заверещала, мол, она почти ничего не ест, в отличие от буржуев, которые привыкли лопать по четыре раза в день. Тотчас на подмогу жене подоспел Ломакин: он объявил, что Акулина Петровна постится вовсе не из скромности, а из жадности, и когда она помрет, у нее наверняка найдут наволочки, набитые пачками денег. Окончания ссоры Нина не слышала, потому что позорно сбежала.
Москва, 1939 год. Блеск и нищета молодого советского государства. Коммунальные квартиры, общие кухни, примусы и склоки, очереди за спичками и мылом. А рядом сияющий огнями «Националь»: невероятная роскошь для избранных, шампанское и икра, не по-советски красивые дамы в норковых манто и «товарищи» с сигарами… После одного из таких шикарных ужинов цвет советской элиты несет потери: друг за другом гибнут известный журналист, фотокорреспондент ТАСС и переводчица «Интуриста», причем убийства...
Из комнат высовывались разбуженные шумом жильцы – и, само собой, не преминула отметиться бабка Акулина Петровна. Наверное, в любой коммунальной квартире имеется такая бабка Акулина, совмещающая в одном лице чуму, холеру, адский ужас и бесплатный балаган. Той, о которой идет речь, было не то сорок семь, не то шестьдесят, не то все девяносто. Впрочем, возраст, больные суставы и разнообразные немощи, от которых она страдала каждый день, не исключая выходных и праздников, никогда не мешали ей распихивать всех и первой садиться в трамвай, а также брать приступом любую очередь – включая очереди 1931 года, известные своей неприступностью. Жалуясь на глухоту, бабка громко включала радио именно тогда, когда ее соседи хотели насладиться заслуженным отдыхом. В то же время было доподлинно известно: проблемы со слухом вовсе не мешают Акулине Петровне слышать все, что происходит на улице, за стеной, на верхнем этаже и у соседей на противоположном конце коридора огромной коммуналки. Все эти противоречия, впрочем, были бы терпимы для окружающих, если бы бабка не обладала склочным, гнусным, исключительной мерзости характером. Бабка была мастером устраивать скандалы на ровном месте. Кроме того, с годами она приобрела сверхъестественную проницательность, и обитатели квартиры могли быть уверены в том, что если они не хотят слышать что-то нелицеприятное в свой адрес, то именно это и услышат от торжествующей Акулины Петровны. А потому не могло не изумлять, как при таких свойствах характера бабка сумела-таки дожить до своих почтенных лет. Ведь, казалось бы, неминуемо у кого-то должны были не выдержать нервы, и кто-нибудь уже давно озаботился бы приложить неугомонную старушку по голове чем-нибудь тяжелым, вплоть до причинения черепно-мозговой травмы, несовместимой с жизнью. Однако бабка Акулина, вопреки логике, до сих пор была здоровехонька и отравляла жизнь всем, до кого могла дотянуться, причем первыми в этом списке, разумеется, шли обитатели квартиры на четвертом этаже. Возможно, они – подобно известному литературному персонажу – сверх меры чтили Уголовный кодекс, возможно, в философском смысле интересовались тем, до каких пределов способно простираться человеческое терпение, а возможно, одно-единственное достоинство, имевшееся у Акулины Петровны, в глазах соседей отчасти компенсировало ее недостатки. Дело в том, что у малограмотной бабы, бог весть каким путем перебравшейся в Москву из дремучей провинции, было совершенно феноменальное чутье.Эксперты, журналисты, гадалки и шарлатаны всех мастей сначала стараются собрать как можно больше сведений, а уже потом на их основе строят более или менее правдоподобные теории. Неизвестно, какими сведениями руководствовалась бабка Акулина, но ее предсказания, даже казавшиеся поначалу абсолютно фантастическими, всегда сбывались с пугающей точностью. За три дня до отставки Троцкого, когда еще пол-Москвы было завешено его портретами, бабка заявила:– Ну все, бороденке конец. Больше ему не царствовать!В разгар гражданской войны в Испании, когда казалось, еще немного и победа будет на стороне поддерживаемых СССР республиканцев, бабка скептически хмыкнула и сказала пафосно вещавшему репродуктору:– Ври, ври, да не завирайся! Кака така Испания, нужна она нам, как собаке патефон… Хотя апельсины у них хорошие, это да! – Испанские апельсины тогда продавались на всех углах.Всего несколько недель назад, в марте, Германия захватила Чехословакию, и в коммуналке занервничали. Не утерпев, Василий Андреевич улучил-таки момент, когда бабка поела и находилась в сравнительно благодушном настроении, и с трепетом спросил, что она думает о войне.– Война, канеш, будет, – огорошила его Акулина Петровна, шмыгая носом, – но не щас. Куда нам щас с немцами тягаться!Однако самое любопытное заключалось в том, что феноменальное чутье проклятой бабки распространялось не только на политику. Все обитатели коммуналки знали: если в магазинах нет очередей, но Акулина Петровна зачем-то тащит домой многокилограммовый запас сахара, значит, надо все бросать и мчаться за сахаром, потому что либо скоро он исчезнет, либо за ним будут такие очереди, что мало не покажется. Если бабка скупала соль и спички, остальные следовали ее примеру; если запасалась мылом, соседи тотчас мчались в магазин и набирали мыла на несколько месяцев. К сожалению, многие товары, выпускавшиеся в то время, были скоропортящимися, да и домашние холодильники мало у кого имелись, то есть последствий дефицита можно было избежать только частично. Самым тяжелым оказался 1931 год, когда были серьезные перебои в снабжении, и только в 1935-м наконец-то отменили продуктовые карточки. Казалось, все более-менее устаканилось, а раз Акулина Петровна сказала, что войны сейчас не будет, то о войне можно было пока не думать.…Итак, бабка Акулина приотворила дверь – ровно настолько, чтобы просунуть в щель нос, украшенный двумя бородавками, и кольнуть проходящих мимо острым, как игла, взглядом маленьких глазок.– С ума вы, что ль, посходили, – взвизгнула она, – ходют тут, – она говорила именно «ходют», а не «ходят», – каблуками стучат! Ночь на дворе! А это еще кто? – со злобой вытаращилась она на рыжего Костю.– Я оперуполномоченный угрозыска, – сказал Маслов. – Вы здесь живете? Предъявите ваши документы. Вы знаете эту девушку?Он кивком головы указал на Нину, которая стояла в нескольких шагах от них и не могла войти в свою комнату, потому что на пороге, загораживая проем, только что возник ее отец. Василий Иванович был кругленьким приземистым шатеном с высоким облысевшим лбом, красивыми бровями и глазами, в которых сейчас читалась немая тревога. Выразить тревогу вслух Морозов, впрочем, не успел, ибо с Акулиной Петровной произошла любопытнейшая метаморфоза. Услышав слова Кости, бабка вытаращила глаза и подалась назад.– Я ее не знаю! – заверещала Акулина Петровна (хотя не далее, как несколько часов назад поцапалась с Ниной на общей кухне). – Извините, молодой человек, я совсем глухая! Ничем не могу помочь!Она захлопнула дверь, и все услышали, как в замке со скрежетом поворачивается ключ.– Не слушайте ее, – проговорила Зинаида Александровна, – она только притворяется глухой, а так у нее здоровья на четверых хватит…
Москва, 1939 год. Блеск и нищета молодого советского государства. Коммунальные квартиры, общие кухни, примусы и склоки, очереди за спичками и мылом. А рядом сияющий огнями «Националь»: невероятная роскошь для избранных, шампанское и икра, не по-советски красивые дамы в норковых манто и «товарищи» с сигарами… После одного из таких шикарных ужинов цвет советской элиты несет потери: друг за другом гибнут известный журналист, фотокорреспондент ТАСС и переводчица «Интуриста», причем убийства...