Женитьба – это для людей пожилых, которым уже лет двадцать стукнуло.
Благодеяние портит характер. Человек перестает рассчитывать на свои силы, начинает надеяться на чужую помощь... Благодеяния плодят бессильных, неумелых, неспособных, беспомощных. Хочешь уничтожить человека – помоги ему. Разве не так?
Мир течет, как ручей, и если накидать в этот ручей мусора, вода замутится, и течение ручья изменится.
Страх мешает понять. Затемняет смысл. Искажает. Выворачивает наизнанку.
Хорошо, когда все понятно: перед императором надо склониться, жену обнять, ребенка поцеловать перед сном, прекрасным ландшафтом восхититься. А что прикажете делать, если на вас с воплем «Дорогой ты мой!» бежит пирог с абрикосами? Смеяться? Плакать? Отстреливаться? Съесть его? Обнять? Или поскорей закрыться рукавом, чтоб в лицо не ляпнул? Хуже нет, чем встретиться с непонятным.
Ведь у страха своя магия: чем страшнее, чем больше леденит душу, тем притягательнее.
Вот теперь Кенет отлично знает, что такое слава. Это когда ты сделал что-то настолько трудное, что надорваться в пору, а в результате каждый балбес, о котором ты и знать не знаешь, получает право перемывать тебе косточки.
За свое добро, бывает, и устают люди драться, а за чужое – никогда.
Досадно потерять то, чем владеешь. Обидно упустить изловленную добычу. Но упустить добычу еще не схваченную, потерять ее навсегда, не успев вкусить сладости своей безраздельной власти над пойманным, – боль почти непереносимая.
Расставанием никогда и ничего не кончается. Все только начинается.
Медведь только щурился от неведомого прежде блаженства: бродячий цирк перед медведями обычно не выступает, и медведь с наслаждением постигал впервые в жизни эстетику несъедобного.
Пристроишься под кустиком со спущенными штанами, а преданные обожатели, они же трехклятые соглядатели, тут же раззвонят по всей округе, что ты затаился в засаде и даже штаны спустил для маскировки.
Истинная любовь возникает в сердце незаметно. И расцветает незаметно. Когда приходит срок, она дает о себе знать, и вы внезапно понимаете, что уже давно, очень давно, ваше сердце отдано этому человеку. Но до той минуты ваша любовь таится даже от вас.
Горы - это сон земли о парении в облаках.
Рождение – очень серьезное дело. Возможно, даже более серьезное, чем смерть.
Каждый человек сам определяет свою судьбу... если он только достоин называться человеком. Так что если судьба его в беспорядке, сам он в этом и виноват.
Есть в дружбе настоящих воинов что-то потаенно нежное, стыдливо беззащитное – настолько беззащитное, что любого неосторожного слова боится. Что-то, чего нельзя и вовсе высказать словами. Нечто сокровенное, что охотно прикрывается иронией или прячется за напускной суровостью – той, которой истово подражают люди, не изведавшие ни войны, ни дружбы. А потому пытаться хоть приблизительно пересказать беседу двух воинов после разлуки – мучение сплошное. Хуже, чем об истинной любви рассказывать.
Много есть на свете таких вещей, которых не понимают даже самые умные люди.
Ренарт пробормотал нечто неразборчивое, подскочил к сыну и отвесил ему здоровенную оплеуху.
– Спасибо, папа. – У Феррена на глазах выступили слезы. – Ты меня все еще любишь? Несмотря на то, что я натворил?
Ренарт дрогнул. Разом ослабели ноги, руки мелко затряслись…
«Ты меня все еще любишь?»
– Сынок…
Феррен бросился к нему.
– Ах, папа… оплеуха – это так мало… – пролепетал он. – И так много… теперь я знаю… ты меня любишь…
– Ты уронил книгу своего дурацкого профессора, – прошептал Ренарт, и по его исказившемуся лицу пролегли две подозрительно блестящие дорожки.
– Он не дурацкий, папа… Если бы не он, я так и умер бы сволочью… а теперь… я все-таки умру человеком…
— Ваше величество, со мной необязательно говорить красиво.
— Прошу простить меня, профессор. Я политик, а не ученый. А политики, как известно, всегда врут. Даже когда стараются говорить правду. Особенно тогда, когда стараются говорить правду. Но мне и в самом деле нужна ваша помощь
— Геральдические звери рода Буэндро… — бормотал Карвен, водя пальцем по книге. — Ага! Орел — синий. Так. А медведь? Желтый? Король даровал привилегию на красного поменять? А какой король? Ага. Ясно. А почему на красного? Чем ему желтый не угодил? Орла–то, похоже, никто не тронул. Как был синий, так и остался. Чем провинился желтый медведь? И почему у них вообще такие дурацкие расцветки?
И если в начале своих мучений Карвен еще подумывал о какой–то мести наставнику, то потом ему стало просто не до того, синие орлы и желтые медведи скрутили его по рукам и по ногам. На это окаянный злодей, в миру именуемый сержантом Вергеном, видимо, и рассчитывал.
А так вообще бывает? — Вообще — не бывает, а в частности…
Король Ренарт припомнил, как одного из Архипастырей, великого мага Вальда Седобородого, спросили, можно ли при помощи магии сдержать проникновение слухов. «По слухам, это невозможно», — ответил тот с улыбкой. И вопрос был объявлен неразрешимым.
— Новобранец Карвен!
— Да, господин сержант?
— Родина вновь обратила на вас свой благосклонный взор!
— Снова котлы, господин сержант?
— Так точно, господин новобранец… и прегря–язные…
Разве может лодка бояться реки? Лодок, которые боятся реки, не бывает, потому что они тут же тонут.