У меня для измерения добра и зла существует одна мерка.
Может быть, это воображение; но я человек, стоящий на краю могилы, и таким людям - я знаю это - иногда бывает дано прозреть будущее.
Созерцание явлений природы во всем их величии невольно берет верх над нашими чувствами и заставляет умолкать мятежное волнение нашей души.
Я отвернулась, прижимая к груди последние осколки своего прошлого, и направилась вперёд в поисках будущего.
Никогда не доверяй людям. Они лгут и жульничают!
Может, в человечьем обличье я и была маленькой, но оставалась самым лютым зверем в этом городе.
Она была человеком, но было в ней что-то драконье.
...даже без когтей и чешуи люди оставались хищниками.
С чешуёй или без, я оставалась драконом!
– Язык, – сказала она, цитируя одного из любимых философов Яшмы, – это величайшая сила драконов, которая во много раз превосходит силу зубов и когтей.
– Мне нужно выглядеть прилично! – сказала я. – А это платье – оно такое… скучное.
Силке закатила глаза.
– Прилично и означает скучно, – сказала она. – Ты этого ещё не поняла?
Всё было правильно. Это была я. Как я могла в этом сомневаться?
-Как! Ты ещё не оделась? - закричал Дегтярёв, пробегая через библиотеку. - Ох уж эти женщины!Никаких нервов на них не хватит. Вечно начудят, наделают ерунды, а нам, мужчинам, потом расхлёбывать. Уж мы-то глупостей не совершаем.
Я усмехнулась и пошла вслед за полковником вниз по ступенькам. Ну, во-первых, я при полном параде, в красивом платье. А, во-вторых, мужчины не любят признаваться в собственной глупости. В них это засело генетически. Ни разу не слышала, чтобы Дегтярёв, Феликс, Собачкин, Кузя или кто-то из моих бывших мужей сказал: "Ох, я виноват". Но не надо сердиться за это на сильный пол, у них генетика такая. При чём тут наследственность? Ну, мы все дети Адама и Евы. А что сделал мужчина, когда Бог стал расспрашивать его про съеденное яблоко? Адам тут же свалил всю вину на Еву.#мужчиныиженщины #цитата #сновадонцова #последняягастрольгоспожиудачи #readera #readera.ru #книги #чтопочитать
у королей всем заправляют любовницы, а у писателей – жены.
-Я не курю, - сказа он. – И у меня нет домашних тапочек. -Значит вы очень одиноки.
Почему девчонки такие дуры? Даже те, кто учится на "отлично"? А может быть, отличницы - дуры в особенности?
Нет ничего хуже – привязаться, перегореть, а потом привязаться опять. Это мучительно. Это – почти наверняка смертельно
"...пронизаны узами, как корнями. Люди рождаются уже привязанными, уже спеленатыми. Совершенно свободные растут только в приютах, да и то - не все...
Мы спутаны ремешками и бельевыми верёвками, шёлковыми шарфами и льняными простынями. Узы похожи на паутину, на сетчатые пластмассовые авоськи, в которых раньше продавали картошку. На упряжь. На украшение. На силок.
Все узы когда-нибудь отмирают. И люди, будучи связаны уже мёртвыми волоконцами, всё ещё воображают, что находятся в плену...
А со мной всё наоборот. Я умру, а созданные мной узы - останутся.
Дружище, я так рад, что ты - свободна".
Свобода, – сказал милиционер в камуфляже, с резиновой дубинкой у пояса, – это всегда одиночество. Чем совершеннее свобода – тем полней одиночество.– Что? – удивился он.– Я это говорю к тому, что любая привязанность есть первый шаг к рабству, – охотно пояснил милиционер, оставляя свой пост возле обменного ларька и подходя ближе.– Вряд ли, – нерешительно сказал он.– Да-да, – ради убедительности милиционер коснулся наручников, болтающихся у него на поясе рядом с дубинкой. – Именно так. Даже если это привязанность к домашним тапочкам. Или к единственному сорту сигарет. Или к стране. Особенно к стране.– Я не курю, – сказал он. – И у меня нет домашних тапочек.– Значит, вы очень одиноки, – сказал милиционер. – Я вам завидую.
« Вот как ты думаешь, если два человека не могут друг без друга… И это не «красное словцо», а самая что ни на есть правдивая правда… Если они живут всю жизнь вместе, не расставаясь ни на день – это хорошо? Это не страшно?
Их ведь можно считать свободными, правда?
И что такое так называемая «вечная любовь»? И как она соотносится со свободой?»
Все мальчики, которых воспитывают мамы, вырастают похожими на девочек. Эту глубокомысленную фразу Влад слышал тысячу раз – в детском саду, в школе, во дворе. У него даже был одно время взрослый знакомый, студент-технарь, который на полном серьезе утверждал, что для того, чтобы «вырваться из-под маминого подола», Влад должен ежедневно прилагать уйму специальных усилий: лазать по крышам, убегать с уроков, бить из рогатки фонари, короче, вести себя как «нормальный мальчик». Не как «маменькин сынок».
Студент был красноречив и даже в чем-то убедителен. Влад так и не понял, зачем ему понадобилась эта агитационная кампания против «сидения под юбкой»; вероятно, дело было в каких-то собственных студентовых проблемах. У студента были голубые, выпуклые, очень выразительные глаза; глядя прямо в эти глаза, Влад сказал однажды, что ему не нравится лазать по чердакам. Что у него есть дела поважнее. И что, если придется выбирать, огорчить ли маму или запрезирать «мужчину» в себе – он, Влад, с легкостью пожертвует «мужчиной». Потому что на кой черт такой «мужчина» нужен?!
Ему было одиннадцать лет.
Студент скривился, как от кислого, и навсегда раззнакомился с «сынком» и «любимчиком». И Влад не жалел о потерянном знакомстве. Просто у студента, наверное, не сложились отношения с собственными родителями…
Оказывается, можно не только говорить сквозь зубы – некоторые ухитряются сквозь зубы думать…
"...Я присвоил тебя.
Я присвоил... Как реку - стрекозы,
Как лето - ребёнок в песочнице,
Как орден - великую битву,
Как пушинка на тополе - город...
Не пугайся. Я просто воздух,
Которыми ты дышишь.
Привет".
Она была космически одинока - и находила в этом некоторое мрачное удовлетворение.
Самолет оторвался от земли. Разворачиваясь, приподнял одно крыло и опустил другое; Владу всегда жалко было людей, читающих газеты во время взлета. Если человек, взлетая, смотрит в разлинованный типографскими строчками лист – значит, у него в жизни осталось не так много радостей.