-Для вас, может быть, это странно слышать, но факт в том, что иногда я вижу людей, идущих по этой улице, которые хотели бы прийти ко мне, но они не могут найти мой дом. Вот почему я говорил вам до этого, что вы, может, захотите прийти ко мне снова, но не будете в состоянии это сделать.
– Что случается с теми людьми, которые не могут найти ваш дом?
– О, у них имеются и другие возможности, но вы должны понимать, что каждая возможность – более трудная, чем предыдущая: времени все меньше и меньше.
Даже странно, до какой степени у нас непрочны в памяти разные впечатления. Они сохраняются в памяти только благодаря постоянному повторению. Повторение прекращается, и они исчезают.
Поймите, что правильно пожелать - значит получить.
Осокин слушает эти слова как завороженный. Перед ним вереницей бегут картины, в которых ему странно самому себе сознаться: утро в гимназии, когда он читал про себя эту сказку, чтобы доказать себе, что он жил раньше, и все его мысли и ощущения, когда жизнь в гимназии ему казалась прошлым, а теперь, в Париже, – будущим. Что же это значит? Ему кажется, что если бы он хоть на мгновение смог задержать эти мысли, он бы все понял. Но они бегут так быстро, что он ничего не успевает схватить, и у него остается только общее ощущение, что все перевертывается: прошлое делается будущим, а будущее – прошедшим.
Если бы он смог или решился посмотреть на будущее, как на прошлое, то увидал бы его как вчерашний день.
– А разве нет других путей? – спрашивает Осокин.
– Вы имеете в виду пути, на которых нет необходимости жертвовать? Нет, таких путей нет, и вы не понимаете то, что сейчас спрашиваете. Вы не сможете иметь результатов без причин. Жертвуя, вы создаете причины. Существуют разные пути, но отличаются они только по форме, напряженности и итогам жертвы. В большинстве случаев надо отказаться от всего сразу, не ожидая ничего. У дервишей есть одна песня, которая поется так: «Сквозь четыре самоотречения. Взойди к совершенству. Живи жизнью без сожалений. Не ожидай наград в небесах».
– Ну и что же, у вас там, за границей, было много поклонников? – спрашивает он.
– Много, – смеется она, – только все ненастоящие.
– А какая разница между настоящими и ненастоящими?
– Настоящие – это такие, которые не только хотят меня видеть, но которых и я хочу видеть. Понимаете?
– Вполне. Ну, а ненастоящие – это те, которых вы не хотите видеть?
– Нет, почему? Мне все равно. Иногда, конечно, это «все равно» превращается прямо в неприятное чувство. Но это когда они очень надоедают. Несколько раз мне приходилось прямо спасаться.
Через полтора года. Осокин живет в Москве. Сначала он надеялся заработать денег и вернуться в Париж, но все складывалось неудачно, и в конце концов он стал жить со дня на день, то ожидая, что сама собой придет какая-то перемена, то переставая ждать чего бы то ни было. Он давал уроки французского языка. Потом вспомнил, что был первым учеником в известной фехтовальной школе в Париже, и стал давать уроки фехтования. Кроме того, он пишет стихи, но не хочет печатать их. Иногда выставляет в магазине на Кузнецком мосту и продает маленькие акварели. Больше всего он мечтает теперь уехать куда-нибудь – в Австралию или Новую Зеландию – и начать жизнь сначала.
Отныне ей было влом ему соответствовать в чем бы то ни было.
В Сане же особенно убивало то, что его мироздание было плоским, незыблемо покоилось на трех слонах, но при этом мысль о слонах — чем они живы, не надорвутся ли ношей — в Санин разум не проникала. И от этого надо было регулярно куда-то сбега́ть.
Лента Фейсбука тянулась паровозным дымком, создавая иллюзию приключения, движения, нужности безразличных друг другу людей.
На расстоянии Лиза испытывала к родителям приступы острой нежности. На расстоянии они так быстро старели.
Написать «я люблю тебя» получилось два дня спустя, что-то все время мешало. И только когда написала, испуганно поняла, что за эти сорок восемь часов он мог умереть, любой человек за такую бездну времени и безлюбости может легко умереть, и дала себе слово по крайней мере извиняться уж сразу...
Звать любовью привычку, совместность, пусть даже общность судьбы, и разделенное счастье родительства, и радости секса — чего тебе, дуреха, еще? — все равно казалось нечестным.
Вдруг пугающе незнакомый и этим так остро желанный... Ведь влечение к незнакомцу есть случай беспримесной страсти, не замутненной ничем, даже любовью.
Жизнь не дачный чердак, и она не может быть завалена прошлым по самое некуда.
А Лиза стоит и не знает, как быть. Впустить невозможно прогнать. Обидеть нельзя пригреть.
Как это бывает только на юге, который для северянина всегда — отпуск, молодость, счастье, ворованный виноград, украденные поцелуи.
Через четыре дня Лизе должно было стукнуть тридцать, грянуть, бабахнуть, но не исполниться. Исполняться должны желания.
Ведь кто-то еще сказал, что ужасный конец лучше ужаса без конца.
Горе делается неотменимым тогда, когда о нем знают все.
не единение, но чувство капли, живущей теми же токами, что и весь океан.
А мама хриплым голосом ничему не удивляющейся училки: только глаголы прошедшего времени позволяют обозначить род существительного — мой женский род.
Сердце снова запрыгало, будто взбалтываемый желток. Сердце и есть желток. Как же зимой не хватает цвета! Особенно желтого и зеленого. Синего тоже.
А она чувствует только одно — как смертельно ей надоело чувствовать, но больше она ничего не умеет.
Она поднялась, потому что когда стоишь, голос всегда деловитей.