Смех — это зрелость, так же, как зубы мудрости. А смеяться над собой научаешься только во время сумасшедшего бега наперегонки со смертью, да и то не всегда поспеваешь.
Люди любят размещать всех по полочкам, особенно класть на свою.
Удивительное все-таки достижение человечества: способность смотреть на очевидность и не верить своим глазам.
Когда человек говорит, что не хочет о чем-то вспоминать, это обычно значит, что он только об этом и думает.
Трудно расставаться с укоренившимся укладом жизни, даже если ты эту жизнь ненавидишь.
От любого из нас можно ждать чего угодно, мы способны на поступки как удивительно благородные, так и удивительно низкие. Да и найдется ли человек, втайне не помышлявший вкусить запретного?
Возможно, каждый скрывает в себе некую темную заводь, где плодится зло и прочая гнусь. Но заводь эта огорожена , и, пытаясь выбраться наружу, ее обитатели скатываются по скользкой стенке обратно. И все же разве не может случиться, чтобы у какого-нибудь человека колония в заводи, окрепнув, перебралась через стенку и выползла на волю? Не такой ли человек становится, по нашему определению, монстром и не сродни ли он нам всем с нашими скрытыми заводями? Было бы нелепо, если бы мы понимали только ангелов: ведь дьяволов придумали тоже мы.
Только очень богатые люди могут позволить себе плохую одежду <…>. Бедные должны хорошо одеваться.
Когда человек спрашивает у другого, что он думает, ему хочется, чтобы тот подтвердил его собственное мнение.
"И каждый рисовал себе картину счастливого будущего по-своему, в зависимости от того, чего был лишен в настоящем."
Когда ребенок впервые узнает цену взрослым — когда серьезный малыш впервые догадывается, что взрослые не наделены божественной проницательностью, что далеко не всегда суждения их мудры, мысли верны, а приговоры справедливы, — все в нем переворачивается от ужаса и отчаяния. Боги низвергаются с пьедесталов, и не остается уверенности ни в чем. Сверзиться с пьедестала — это вам не то же самое, что поскользнуться, и уж если боги падают, то летят вниз с грохотом, с треском и глубоко увязают в зеленой болотной жиже. Снова вытаскивать их оттуда и водружать на пьедестал — работа неблагодарная; к ним никогда не возвращается былая лучезарность. И мир, в котором живет ребенок, никогда уже не обретает вновь былую целостность. Взрослеть в таком мире мучительно.
Я полон сомнений, но для меня несомненно, что под наружным покровом
слабости каждый хочет быть хорошим и чтобы его любили. Мало того,
большинство наших пороков - это неудавшиеся попытки найти легкий, кратчайший
путь к добродетели. Когда человеку приходит время умереть и он умирает, не
вызывая жалости у других, то каковы бы ни были его способности, положение и
заслуги, вся его жизнь - сплошная неудача, а смерть рождает в нем ужас. Если
вы или я оказываемся перед выбором подумать или поступить так или иначе, мы
всегда должны помнить о смерти и стараться жить так, чтобы наша смерть
никому не доставила радости.
Я думаю, значимость человека в этом мире измеряется числом и природой посетивших его озарений. И хотя в миг озарения человек одинок, именно озарения единят нас с миром. Озарение есть начало всякого творчества, оно наделяет человека индивидуальностью.
Миф о целебности бульона на удивление живуч, и даже в наше время вы встретите немало людей, которые верят, что бульон излечивает все хвори и весьма полезен даже покойнику.
Да, у человечества есть одна-единственная тайна. Все наши романы, вся поэзия вертятся на непрекращающейся борьбе добра и зла в нас самих. Мне иногда кажется, что зло вынуждено постоянно приспосабливаться и менять обличье, но добро бессмертно. У порока каждый раз новое, молодое лицо, зато больше всего на свете чтут добродетель, и так будет всегда.
А людям, конечно, интересно только то, что в них самих. Если повесть не о нём, то никто не станет слушать. И вот я вывел правило: повесть великая и долговечная должна быть повестью о каждом человеке, иначе век её недолог. Далекое, чужое не интересно людям — интересно только глубоко свое, родное.
— А как приложишь это к повести о Каине и Авеле? — спросил Самюэл.
— Я брата своего не убивал… — промолвил Адам и запнулся, уносясь памятью в дальнее прошлое.
— Думаю, приложить можно, — ответил Самюэлу Ли. — Думаю, она потому известнее всех повестей на свете, что она — о каждом из людей. По-моему, это повесть-символ, повесть о человеческой душе. Мысль моя идет сейчас ощупью, так что не взыщите, если выражусь неясно. Для ребенка ужасней всего чувство, что его не любят, страх, что он отвергнут, — это для ребенка ад. А думаю, каждый на свете в большей или меньшей степени чувствовал, что его отвергли. Отверженность влечет за собой гнев, а гнев толкает к преступлению в отместку за отверженность, преступление же родит вину — и вот вся история человечества. Думаю, если бы устранить отверженность, человек стал бы совсем другим. Может, меньше было бы свихнувшихся. Я в душе уверен — почти не стало бы тогда на свете тюрем. В этой повести — весь корень, все начало беды. Ребенок, тянущийся за любовью и отвергнутый, дает пинка кошке и прячет в сердце свою тайную вину; а другой крадет, чтобы деньгами добыть любовь; а третий завоевывает мир — и во всех случаях вина, и мщение, и новая вина. Человек — единственное на земле животное, отягощенное виной. И — погодите, погодите! — следовательно, эта древняя и грозная повесть важна потому, что дает разгадку души — скрытной, отвергнутой и виноватой.
Ему вспомнился Сэм Гамильтон. В какие только двери он ни стучался! Какие у него были замечательные идеи и изобретения, однако никто не помог ему деньгами. Впрочем, зачем ему деньги? Он и так был богат, у него хватало Всего, а больше ему не нужно. Земные богатства и скапливаются-то у нищих духом, у тех, кто обделен подлинными интересами и радостями жизни. Если уж прямо, по чести, то главные богатей-это и есть голытьба убогая. Так это или не так, размышлял Ли. Судя по некоторым делам их, безусловно так.
- Писать-то хоть нам будешь?
- Пока не знаю. Нужно подумать. Говорят, чистая рана быстрее заживает. Для меня самое печальное - общаться по почте. Когда близость держится одним клеем на марке. Если не видишь человека, не можешь его услышать или потрогать - его все равно что и нет.
Чиновник из КГО замечал Фосетту: "Мне кажется, вы слишком уж беспокоитесь о том, что о вас говорят люди. На вашем месте я бы не стал об этом волноваться. Что может быть успешнее успеха?"
Много лет, сказала она, другие люди приходят издалека, чтобы расспросить об этих пропавших путешественниках. Она воззрилась на меня, и ее узкие глаза распахнулись.
— Что такого сделали эти белые люди? — спросила она. — Почему это так важно для их племени — найти их?
Последняя весть от МакКарти пришла в третьей записке, где было сказано: "Моя работа закончена, и я умираю счастливым, зная, что моя вера в Фосетта и в его затерянный Золотой город не была напрасной".
— В джунглях всегда надо быть осторожным. Я слушаю свои сны. Если мне снится опасность, я остаюсь в деревне. С белыми случается много плохих вещей, потому что они не верят своим снам.
Возможно ли, чтобы три человеческие жизни были потеряны ради "цели, которой никогда не существовало"?
Что знаю я о страхе? Что знаю я о храбрости? <...> Никто не знает, как поведет себя, пока на самом деле не столкнется с несчастьем.
Между тем одно дело — мчаться по порогам знакомой реки, а совсем другое — сплавляться по стремнинам, не отмеченным ни на одной карте и грозящим в любой момент обернуться водопадом высотой в сотни футов. Если кто-то из участников экспедиции упадет за борт и ухватится за край плота, он обязательно перевернет его. Единственный достойный выход из положения — тонуть.
Кого боги хотят сокрушить, того они первым делом лишают разума!