— Вашим обидчиком опасно становиться. Какая нехристианская злопамятность.
— Просто хорошая память. Злобность прилагается в довесок.
- Знаете, – хмыкнул Герберт, – иногда у меня появляются фантазии. Ночь, наш дом, вы, одетые в кружевные сорочки…
– Я не хочу это слышать! – Кортни округлила глаза.
Но Герберт проигнорировал жену, продолжив:
- …одетые в кружевные сорочки, спите! В своих! Комнатах! Не ввязываетесь в очередное приключение! Не бегаете от маньяков! А просто спите, каждая в своей комнате, с запертыми окнами, дверями, вентиляционными шахтами! И я сплю! А не вытаскиваю вас из подвалов, не закапываю трупы и не гоняюсь за психами!
Словесный ниндзя - это тот, кто использует слова как оружие. Что бы вы ни сказали, они ответят вам потоком оскорблений. Считаете себя умным? Я бы на вашем месте не был бы так уверен: словесный ниндзя непременно ранит вас своими колкими замечаниями.
Для отцов должна существовать одиннадцатая заповедь. Не кради, не лжесвидетельствуй… не уходи из семьи, чтобы через четыре года вернуться в роли пафосного телеведущего.
Когда-то она была нормальной – настолько, насколько сестры вообще бывают нормальными. Но все изменилось, когда ей стукнуло тринадцать. Именно тогда Грейс стала словесным ниндзей. Словесный ниндзя – это тот, кто использует слова как оружие.
Я хочу стать первым из людей, кто совершит полёт на Луну в одиннадцать лет. Когда я прилечу туда, то скажу: "Это совсем маленький шаг для человека и огромная головная боль для его мамы".
В семь лет кажется, что "навсегда" - это на неделю или месяц.
Как же я ошибался.
Навсегда значило навсегда.
Папа все ещё работает на телевидении, но теперь я смотрю телевизор гораздо реже. Видеть отца - словно сдирать корочку с болячки. Я раз за разом делаю это, и потом какое-то время мне очень больно. А результате я никак не могу исцелиться.
Папино дерево, которое я выращиваю в своей душе, все еще живо, но ветки так гнутся и ломаются, что мне страшно: оно того и гляди расколется пополам.
Ты начал другую жизнь с другими людьми, и это неплохо, но нельзя забывать старых. Ну, не в смысле стариков, но думаю, ты и так меня понял. Мы же живые люди, папа. Мы ждали, когда ты вернешься. Во всяком случае, я ждал. И от этого мне грустно.
"Ничего прекрасней нет, чем праздновать восемь лет".
"До девяти дорос - держи повыше нос".
"Поздравлять весь мир тебя кинется, когда стукнет тебе одиннадцать".
Всё, что я знаю, - это то, что я долго-долго думал, что у меня неидеальная семья, а потом понял, что это не важно.
Важно, что для меня она самая лучшая.
И я счастлив.
Вот и всё.
Папа, это ты виноват. Возвращайся и будь мне папой. Возвращайся и люби меня.
Джо была уверена, что реликвии помогают ей стать лучше. Она даже зубы чистила святой водой, потому что надеялась: так с ее уст будут срываться лишь добрые слова.
Она говорит, что если я ей не позвоню, то у меня будут большие проблемы. Большие - это размером с целую Галактику.
- Я тоже люблю тебя, мам, но ты права: одновременно мамой и папой ты быть не сможешь.
У моего папы нет сердца. Я сумею его забыть. Только этого он и заслуживает.
Большой Дейв говорит, что картошка - это тоже еда дьявола и поэтому он должен её уничтожить и избавить нас о этого дьявольского искушения.
– А школу тебе не надо сначала окончить?
– Пффф! – зыркает на меня сестра. – Да какая разница. У меня уже есть степень по здравому смыслу.
Папа, похоже, полил каким-то ядом маленькое деревце, что я растил в своей душе. Листья начинают медленно вянуть.
Но как решать математические задачи, когда жизнь задала мне задачи потруднее?
- Папа любил тебя раньше и любит до сих пор. По-своему.
Ага, по-своему. Эти слова все испортили. Мне не нравится, что мама добавила их в самом конце. Они намекают на то, что папа любит меня не так, как обычные отцы. И вот что: папин способ мне совсем не нравится. Я хочу, чтобы он люил меня по-нормальному.
Но один взгляд на Бабулю, на мертвую руку с длинными желтыми когтями лишил Джорджа остатков рассудительности.
Паника охватила все его существо, не оставив места доводам разу-ма. Все тело вновь покрылось мурашками, холодный пот стекал со лба, и он чувствовал себя на грани сумасшествия.
Новая для Джорджа взрослая печаль охватила его. Такие переживания оставляют неизгладимый след в душе человека, и только по прошествии многих и многих лет обнаруживает он, как важны для формирования его личности были ощущения, испытанные в далеком детстве, особенно ощущение смерти или бренности всего земного - пугающее и незабываемое...