— Юр, — простонала я, — не бросай меня.
— Вместе до конца, — решительно заверил партнер, сжимая мою ладонь, — до самого значительного золотого запаса в империи, Дэй, а до тех пор даже не надейся отлынивать от работы.
Утешил
Вітер у голові - нехай, навіяв грішні думки. А ось вітер у гаманці тверезить.
Адвокати, котрі успішно витягають з халепи негідників, завжди мають гроші.
Чоловіки чимало б досягнули, аби жінки менше говорили.
Коли наміри добрі, поважні люди не лазять один до одного серед ночі у вікна.
Каждый момент должен доставлять максимум удовольствия и счастья, каждое мгновение – чему-то учить.
Если вы не так уж счастливы в жизни, значит, нужно в ней что-то менять, потому что каждый достоин счастья. Каждый.
Задумайтесь: если вы удовлетворены своей жизнью и абсолютно счастливы, разве надо желать чего-то еще?
Если вы достигли такого этапа своей жизни, должны гордиться своими достижениями и праздновать.
Думайте о времени не как о ресурсе, который тратите, а как об инвестициях в будущее.
- А вам не тяжело меня нести? — кокетливо поинтересовалась я, намекая на то, что мои страдания на диете не были бессмысленны.
- Тяжело, нудно и утомительно, — растоптал он мои надежды...
— Рабочая грязь не грязная.
не только сталь, но и слова, даже самые святые, срабатываются, "пробуксовывают", как шестерня со стершимися зубьями, если ты не дал им свежей нарезки.
- Что думали немцы — и не только немцы — о советском человеке? Они думали так: это человек, зажатый в тиски принуждения, человек, который против воли повинуется приказу, насилию. А что показала война?
— Что показала война? Немцы прорывали наши линии. Прорывали много раз. При этом наши части, отдельные роты, даже взводы оказывались отрезанными, лишенными связи, управления. Некоторые бросали оружие, но остальные — те сопротивлялись! Такого рода как будто бы неорганизованное сопротивление нанесло столько урона противнику, что это вряд ли поддается учету. Будучи оторван от своего командования, предоставлен себе, советский человек — человек, которого воспитала партия, — сам принимал решения. Действовал, не имея приказа, лишь под влиянием внутренних сил, внутреннего убеждения.
Существует множество лиц, которые кажутся вылепленными — иногда любовно, тщательно, иногда — как говорится — тяп да ляп.
— Знаете ли вы, что такое любовь?
— Знаю.
— До войны я тоже считал, что знаю. Я любил женщину, я испытал страсть, но это ничто в сравнении с любовью, которая возникает в бою. На войне, в бою, рождается самая сильная любовь и самая сильная ненависть, о которой люди, этого не пережившие, не имеют представления. А
Хочешь остаться в живых? Значит, ты должен убить того, кто стремится убить тебя.
— Родина — это ты! Убей того, кто хочет убить тебя! Кому это надо? Тебе, твоей жене, твоему отцу и матери, твоим детям!
Хочешь жить - дерись насмерть.
Я не терплю тех, кто пишет о войне с чужих рассказов.
Тяжело быть командиром невеселой армии.
Нелегко поверить в то, что иногда люди бывают куда хуже демонов.
И все-таки стоило признать очевидное: Гарольд даже не думал злоупотребить той властью, которую получил надо мной. Он действовал сегодня ночью, как мудрый и терпеливый супруг, получивший в жены неопытную перепуганную девчонку, которая еще вчера играла в куклы и не помышляла ни о каком замужестве.
На этом месте своих рассуждений я горько хмыкнула. Да, о свадьбе в моем случае речи и быть не может. Кто рискнет назвать своей избранницей ту, которая уже познала вкус и сладость чужих мужских ласк?
И опять я вспомнила того милого юношу, которого прочили мне в мужья. Нашу прогулку погожим летним вечером, быстрый и неожиданный даже не поцелуй, а звонкий чмок в губы, и то, как поспешно мы после этого разбежались в разные стороны, испугавшись содеянного. Ох, как ругала меня мать, когда узнала об этом! Как она выговаривала мне, что девушка прежде всего должна думать о своем добром имени. Представить страшно, какие слухи могут пойти обо мне по округе после столь отвратительного деяния! А если Сигурд после этого потеряет ко мне всяческий интерес, убедившись, как легко от меня получить поцелуй?
Можно залечить шрамы на коже, но раны на сердце остаются навсегда.
— Чудной ты какой-то, — протянула я, невольно передернув плечами.— Гарольд бы сказал грубее. — Абальд грустно улыбнулся. — По его мнению, я псих последний и параноик. Но мне так проще жить. Намного проще, хотя не сказал бы, что я чувствую себя в совершенной безопасности.