Не возвращайся здесь тебя не ждут
Здесь навсегда забыли твоё имя
Здесь твоё сердце не найдёт приют
И в одиночестве беспомощном остынет
Она ждала тебя с тех пор как ты ушёл
Кормила памятью собаку-старость
Она молилась, чтобы ты нашёл
Дорогу к дому, где она осталась
Не возвращайся, что ты скажешь ей?
Заглянешь в блюдца глаз?
Их вылакало горе
Под тонкой кожей камушки костей
И крови ледяное море…
Ты опоздал на сотни нужных слов,
На взглядов тысячи, на миллион мгновений
«Убежало детство в поле в золотую рожь…»Убежало детство в поле в золотую рожь
Заблудилось в голубой дали
У меня теперь в кармане нож
Я теперь танцую на крови
Я из тех больных тоской собак
Что грызутся сворой по дворам
Для меня любая жизнь пустяк
Сможешь взять мою – отдам
Затвердело сердце в камень мне любить нельзя
Обручён я с ледяной бедой
Погибать придётся, мне друзья
Принесут в горстях воды живой
Для меня свобода радость птица в вышине
Не поймаешь, не посадишь в клеть
Мир ещё заплачет обо мне
Дайте только время всё успеть
Ни о чём жалеть не буду
Я такой как есть
Не прошу прощения не молю
Я свою мальчишескую честь
Чёрной лентой к флагам приколю
Подняв стальные паруса
Уходят в небо корабли
Дрожит холодная роса
На комьях вскопанной земли
«Чёрный – цвет моего флага…»Чёрный – цвет моего флага
Религия моя – оцепенение звёзд
И буду ль побеждён тогда моя отвага
Меня поднимет снова в полный рост
Кромсаю мир необходимостью печали
Рву на бинты надежды ветхий хлам
Но слёзы мои жемчугом стучали
По мёртвым человеческим камням
В моей войне сомнительны победы
В моих войсках измена и разброд
И было бы кого, то я бы предал
Засунув пистолет в открытый рот
Кровь тишины невысказанных слов
Рубином обняла клинок пощады
Стук упоительный катящихся голов
Дурных плодов наполнившихся ядом
Бесчисленные полчища людей,
Лишённые души в божественной разлуке
Над ними стая белых лебедей
И я лечу, раскинув детства руки
Всегда уже слишком поздно
Сделать всё, что хотел иначе
Можно лишь только начать сначала
Сжигая всё на своем пути
То чего не хватало в золе найти
Плакали ангелы, крыльями теребя, собственного испугавшись чуда
Отпускала их пухом выстланная земля, взямшимся ниоткуда
Это твой щенок
Теперь он твой навсегда
И ты не хочешь но считаешь
Его дни и года
И с каждым новым годом
Твоя любовь к нему растет
Она станет огромной
Когда он умрет
Принимая действительность за желаемое
Мирясь с тем, что Бог есть
Руками по локоть в отчаянии
Люди употребляют друг друга в месть
Думаешь обо мне и я существую
Мы все уходим медленно и нежно
Скользя по лику времени слезами
И время нас смахнёт рукой небрежно
И это лучшее что будет с намиМы все хотели жить немного дольше
Чем снег, лежащий на ладонях марта
Но наши кости становились тоньше
И кровь лишалась прежнего азартаМы все были детьми, но мы забыли
И наши лица превратились в скалы
И безразличием обветренным застыли
Ломаясь тонкой трещиной оскалаМы все случайность солнечного чуда
В соединённом на мгновение веществе
Но мы безудержно расходуем друг друга
Себя же оставляя в нищете
«Дети решили драться…»Дети решили драться
В слезах потеряв терпение
С уродами расквитаться
За первый свой день рождения
Дети стали врагами
Нежных самцов и самок
Душили их проводами
От игровых приставок
Клыков молоко рвануло
Горло в дряхлеющей коже
Ружей пластмассовых дуло
Шариками по рожам
За то, что взрастили слабость
В гнёздах бетонных клеток
За то, что нас мало осталось
Беспечных счастливых деток
За то, чтоб не стать как они
Били уродов дети
Наматывая на кулаки
Велосипедов цепи
По десять на одного
Ломали палками кости
Скрипело зубов стекло
От бесконечности злости
И не было нас печальнее
И не было нас грустней
Взрослеющее отчаяние
Горящих в глазах огней
Дрожало каплями ярости
На чёрной длине ресниц
Сжимаясь не зная жалости
На скрученных шеях птиц
Под яростным солнца пламенем
В небесах голубых отражаясь
С облаками на ветра знамени
Старели дети сражаясь
За данные им обещания
За вечность любви полной
За невозможность секунд расставания
И за котят в коробке картонной
Но если ходишь по краю Любая сгодится блажь
За то,что взрастили слабость
В гнездах бетонных клеток
За то,что нас мало осталось
Беспечных счастливых деток
США ведут мир по пути хаоса, создание Исламского государства и революция на Украине – это первые ласточки.
Но ведь это никак не отражено в мировом общественном сознании. Молчат и интеллектуалы России, значит, такие это интеллектуалы. Т.е. мало того, что третья мировая война будет набирать обороты, мы еще этого и не поймем. Задача всего мира, которая ставится кукловодами, это принять послевоенный мир, мир господства США, как мир спасительный и единственно возможный. В этом хаосе должен остаться только один смысл, что спасение миру придет из США.
Вот такие перспективы. Запад понял, что ему нужно делать. Ему нужно перестать давать этому миру новые смыслы: «Вы может обойтись без нас? - Как бы говорят они. – Ну, попробуйте».Попробуйте сами придумать что-нибудь… (Александр Самоваров)
Как бы ни старалась женщина победить мужчину – она остается несчастной без его любви.
У нас есть своя жизнь, и мы не можем постоянно выполнять чужие просьбы.
Внезапно кружка стала не просто теплой, а даже обжигающей, мои руки дрогнули, и горячая жидкость опрокинулась прямо на брюки мужчины.
- Что ж ты мужика-то обварила. - испуганно закричал Шета,начиная махать на ректора крыльями. - Тебе за него еще замуж выходить! Ему еще наследников делать!
И в мгновение ока,протянув вперед лапы, сдернул с мужчины брюки...
Мы с ректором застыли,уставившись друг на друга, и я нервно сглотнула,чувствуя себя не в своей тарелке. Единственный, кто не растерялся, был Шета, потянувшийся лапами к трусам Дакара.
- Скорей снимай! Надо спасать наследие!
Я только что призналась своему ректору в любви, и все за этим столом понимали, что сказанное было чистой правдой. Но что самое пугающее, я призналась в этом самой себе и теперь разрывалась от нахлынувших чувств. Я даже не могла сказать, что соврала ради нашего прикрытия. Именно этого боялся ректор, что после вопроса бабули я не смогу лгать и отвечу что-то, что полностью разрушит нашу легенду. Он не верил, что я способна сказать, что люблю его, потому что это было действительно смелое заявление. Но теперь, когда эти слова прозвучали, их уже нельзя взять назад. Они повисли в воздухе и обрели смысл, хотя я скорее бы умерла со стыда, чем решилась бы сказать это мужчине, который лишь прикрывал мою спину. Больше всего мне хотелось встать и уйти из-за стола, из этого дома, потому что, несмотря на все мои чувства, все оставалось всего лишь игрой.
Вещи, сделанные спонтанно, как и сказанные слова, дело одно, а продуманная месть – вещь совсем уже не сладкая.
Из книги можно вынуть много забавных цитат, но наиболее ярко запомнился этот момент =)- Раз ступенька, два ступенька, три ступенька, еще-е одна ступенька, - тихонько приговаривала, поднимаясь все выше. - И еще одна ступенька, и самая послед... Ой, ботиночки!
– Больно много адепток у тебя там вертится вокруг, – заявила Августа, уставившись на внука.
– Это академия, – пришел на помощь сыну мой фиктивный свекор. – Там они везде!
– Не переживай, бабуля, – вмешался Аден, – только одна из них привлекла мое внимание. Я бы даже сказал, она спустила меня с небес на землю, перевернув все вверх тормашками, и хорошенько дала в глаз, чтобы я прозрел.
– Ты! – Я ткнула пальцем парню в грудь. – Вот ведь приглючится! Танцевать с тобой!
– Я не глюк! – оскорбился Исар.
– Не глюк? – Даже мурашки побежали по телу. А может, глюк и не обязан признаваться в том, что он глюк?
– Сама ты глюк!
– А кто ты тогда, если не глюк? – с сомнением протянула я, по-прежнему находясь в объятиях Исара-глюка.
– Исар я, – буркнул парень, – до чертиков уже допилась?
– До чертиков пока нет, – вяло ответила я, – а вот до Исаров, похоже, уже допилась.
— Юна? Ректор Дакар? Эм…. Вы что-то хотели? — его взгляд плавно опустился на наши нелепо сцепленные руки.
Ох… как же неловко…
— Да, — нервно огрызнулась я, — свечку подержать нужно.
Адепт смотрел на нас, округлив глаза. Иронии в моих словах он, похоже, не уловил.
Впервые за весь день я обрадовалась бабуле Августе, когда она своей тростью хорошенько огрела Шету по голове.
– За что-о? – Он отпрыгнул в нашу сторону, вклиниваясь посередине.
– Я пока не решила, но чувствую, для профилактики не помешает, – риторически заметила бабуля, опираясь на трость.
— И что же вы все тут делаете? — он обвел кампанию внимательным взглядом, но меня куда больше интересовало, почему кампания не в полном составе.
Айк с взъерошенными волосами и красным следом на щеке оглянулся на Шету и бабулю, явно не зная, что сказать.
— И что здесь делаешь ты, — ректор недовольно посмотрел на свою бабушку, которая с невозмутимым видом стояла между двух проказников.
— А вот это тебе внучек знать необязательно, мало ли чем я ночью в комнате у парня занимаюсь.
— Нельзя в комнату, там меня лысый глюк ждать будет, — заупрямилась я.
— Какой еще лысый глюк? — недоуменно спросил ректор, продолжая удерживать меня за предплечья и не позволяя упасть.
— Вредный… Целоваться ко мне лезет.
— Как целоваться? — мужчина похоже уже полностью потерял нить моих рассуждений.
— Ну как… — я удивилась глупости ректора, но с кем не бывает и, сложив губы трубочкой, продемонстрировала, — вооот так.
— Тогда я провожу вас в комнату и прогоню лысого глюка, идет?
— Какой вы доообрый! — радостно выдохнув, я расставила руки и крепко обняла ректора за шею, — спасииибо.
— Ну, прекратите же, — тяжко вздохнув, он уцепился за мои руки, пытаясь отстранить, но чувство благодарности и нежности переполняло меня до краев, и я совсем не собиралась прекращать его обнимать.
— Вы такой хорошенький, самый лучший ректор на свете!! Добрый, умный и это… как там… красивый, вот!
— Боже, неудивительно, что вы ползли… — и снова столько сомнения в голосе по поводу моих комплиментов.