Цитаты
282803
Воспоминание либо тает, либо приобретает мертвый лоск, так что взамен дивных привидений нам остается веер цветных открыток.
«Дар» – книга, официально считающаяся «центральным русскоязычным романом Владимира Набокова». Во всех возможных отношениях. Потому что в книге этой интеллектуальная и этическая трагедия русской эмиграции обнажена искренне и жестоко… Потому что непревзойденный «набоковский язык» доходит здесь до пределов совершенства – а порой их и превосходит. Потому что «Дар» – это шедевр.
Отец однажды, в Ордосе, поднимаясь после грозы на холм, ненароком вошел в основу радуги, - редчайший случай! - и очутился в цветном воздухе, в играющем огне, будто в раю. Сделал ещё шаг - и из рая вышел.
«Дар» – книга, официально считающаяся «центральным русскоязычным романом Владимира Набокова». Во всех возможных отношениях. Потому что в книге этой интеллектуальная и этическая трагедия русской эмиграции обнажена искренне и жестоко… Потому что непревзойденный «набоковский язык» доходит здесь до пределов совершенства – а порой их и превосходит. Потому что «Дар» – это шедевр.
В звуках готовившегося на кухне обеда был неприятный упрек, а перспектива умывания и бритья казалась столь же близкой и невозможной, как перспектива у мастеров раннего средневековья.
«Дар» – книга, официально считающаяся «центральным русскоязычным романом Владимира Набокова». Во всех возможных отношениях. Потому что в книге этой интеллектуальная и этическая трагедия русской эмиграции обнажена искренне и жестоко… Потому что непревзойденный «набоковский язык» доходит здесь до пределов совершенства – а порой их и превосходит. Потому что «Дар» – это шедевр.
Россия заселена подсолнухами. Это самый большой, самый мордастый и самый глупый цветок.
«Дар» – книга, официально считающаяся «центральным русскоязычным романом Владимира Набокова». Во всех возможных отношениях. Потому что в книге этой интеллектуальная и этическая трагедия русской эмиграции обнажена искренне и жестоко… Потому что непревзойденный «набоковский язык» доходит здесь до пределов совершенства – а порой их и превосходит. Потому что «Дар» – это шедевр.
Я ничего не помню из этих пьесок, кроме часто повторяющегося слова «экстаз», которое уже тогда для меня звучало как старая посуда: «экс - таз». /Дар/
«Дар» – книга, официально считающаяся «центральным русскоязычным романом Владимира Набокова». Во всех возможных отношениях. Потому что в книге этой интеллектуальная и этическая трагедия русской эмиграции обнажена искренне и жестоко… Потому что непревзойденный «набоковский язык» доходит здесь до пределов совершенства – а порой их и превосходит. Потому что «Дар» – это шедевр.
<...> он питался Пушкиным, вдыхал Пушкина, - у пушкинского читателя увеличиваются лёгкие в объёме.
«Дар» – книга, официально считающаяся «центральным русскоязычным романом Владимира Набокова». Во всех возможных отношениях. Потому что в книге этой интеллектуальная и этическая трагедия русской эмиграции обнажена искренне и жестоко… Потому что непревзойденный «набоковский язык» доходит здесь до пределов совершенства – а порой их и превосходит. Потому что «Дар» – это шедевр.
"Говорят, - писал Сухощоков, - что человек, которому отрубили по бедро ногу, долго ощущает её, шевеля несуществующими пальцами и напрягая несуществующие мышцы. Так и Россия ещё долго будет ощущать живое присутствие Пушкина. <...> ...вспоминаю, что в юности однажды мне даже было нечто вроде видения. Этот психологический эпизод сопряжен с воспоминанием о лице, здравствующем поныне, которое назову Ч. <...> Как-то в зимний день, в 1858 году, он нагрянул к нам на Мойку <...> Ч. был жаден до всяческих сведений, которыми мы и принялись обильно снабжать его, причем врали безбожно. На вопрос, например, жив ли Пушкин, и что пишет, я кощунственно отвечал, что "как же, на днях тиснул новую поэму". В тот же вечер мы повели нашего гостя в театр. Вышло, впрочем, не совсем удачно. Вместо того, чтобы его попотчевать новой русской комедией, мы показали ему "Отелло" со знаменитым чернокожим трагиком Ольдриджем в главной роли. Нашего плантатора сперва как бы рассмешило появление настоящего негра на сцене. К дивной мощи его игры он остался равнодушен и больше занимался разглядыванием публики, особливо наших дам (на одной из которых вскоре после этого женился), поглощенных в ту минуту завистью к Дездемоне.
"Посмотрите, кто с нами рядом, - вдруг обратился вполголоса мой братец к Ч. - Да вот, справа от нас".
В соседней ложе сидел старик... Небольшого роста, в поношенном фраке, желтовато-смуглый, с растрепанными пепельными баками и проседью в жидких, взъерошенных волосах, он преоригинально наслаждался игрою африканца: толстые губы вздрагивали, ноздри были раздуты, при иных пассажах он даже подскакивал и стучал от удовольствия по барьеру, сверкая перстнями.
"Кто же это?", - спросил Ч.
"Как, не узнаёте? Вглядитесь хорошенько".
"Не узнаю".
Тогда мой брат сделал большие глаза и шепнул:
"Да ведь это Пушкин!"
Ч. поглядел... и через минуту заинтересовался чем-то другим. Мне теперь смешно вспомнить, какое тогда на меня нашло настроение: шалость, как это иной раз случается, обернулась не тем боком, и легкомысленно вызванный дух не хотел исчезнуть; я не в силах был оторваться от соседней ложи, я смотрел на эти резкие морщины, на широкий нос, на большие уши... по спине пробегали мурашки, вся отеллова ревность не могла меня отвлечь. Что если это и впрямь Пушкин, грезилось мне, Пушкин в шестьдесят лет, Пушкин, пощаженный пулей рокового хлыща, Пушкин, вступивший в роскошную осень своего гения... Вот это он, вот эта желтая рука, сжимающая маленький дамский бинокль, написала "Анчар", "Графа Нулина", "Египетские ночи"... Действие кончилось; грянули рукоплескания. Седой Пушкин порывисто встал и всё ещё улыбаясь, со светлым блеском в молодых глазах, быстро вышел из ложи".
«Дар» – книга, официально считающаяся «центральным русскоязычным романом Владимира Набокова». Во всех возможных отношениях. Потому что в книге этой интеллектуальная и этическая трагедия русской эмиграции обнажена искренне и жестоко… Потому что непревзойденный «набоковский язык» доходит здесь до пределов совершенства – а порой их и превосходит. Потому что «Дар» – это шедевр.
Не было, например, такой силы, которая могла бы заставить его перестать употреблять несовершенный вид прошедшего времени вместо совершенного, что придавало всякому его вчерашнему случайному действию какое-то идиотское постоянство.
«Дар» – книга, официально считающаяся «центральным русскоязычным романом Владимира Набокова». Во всех возможных отношениях. Потому что в книге этой интеллектуальная и этическая трагедия русской эмиграции обнажена искренне и жестоко… Потому что непревзойденный «набоковский язык» доходит здесь до пределов совершенства – а порой их и превосходит. Потому что «Дар» – это шедевр.
Всякая вещь, попадая в фокус человеческого мышления, одухотворяется.
«Дар» – книга, официально считающаяся «центральным русскоязычным романом Владимира Набокова». Во всех возможных отношениях. Потому что в книге этой интеллектуальная и этическая трагедия русской эмиграции обнажена искренне и жестоко… Потому что непревзойденный «набоковский язык» доходит здесь до пределов совершенства – а порой их и превосходит. Потому что «Дар» – это шедевр.
Я знаю, что смерть сама по себе никак не связана с внежизненной областью, ибо дверь есть лишь выход из дома, а не часть его окрестности, какой является дерево или холм. Выйти как-нибудь нужно, но я отказываюсь видеть в двери больше, чем дыру, да то, что сделали столяр и плотник.
«Дар» – книга, официально считающаяся «центральным русскоязычным романом Владимира Набокова». Во всех возможных отношениях. Потому что в книге этой интеллектуальная и этическая трагедия русской эмиграции обнажена искренне и жестоко… Потому что непревзойденный «набоковский язык» доходит здесь до пределов совершенства – а порой их и превосходит. Потому что «Дар» – это шедевр.
Знаете, я, по правде, не сильно ее разглядывал, ведь, в конце концов, все барышни метят в красавицы. Не будем злы.
«Дар» – книга, официально считающаяся «центральным русскоязычным романом Владимира Набокова». Во всех возможных отношениях. Потому что в книге этой интеллектуальная и этическая трагедия русской эмиграции обнажена искренне и жестоко… Потому что непревзойденный «набоковский язык» доходит здесь до пределов совершенства – а порой их и превосходит. Потому что «Дар» – это шедевр.
Опять же: несчастная маршрутная мысль, с которой давно свыкся человеческий разум (жизнь в виде некоего пути) есть глупая иллюзия: мы никуда не идём, мы сидим дома. Загробное окружает нас всегда, а вовсе не лежит в конце какого-то путешествия. В земном доме вместо окна - зеркало: дверь до поры до времени затворена; но воздух входит сквозь щели.
«Дар» – книга, официально считающаяся «центральным русскоязычным романом Владимира Набокова». Во всех возможных отношениях. Потому что в книге этой интеллектуальная и этическая трагедия русской эмиграции обнажена искренне и жестоко… Потому что непревзойденный «набоковский язык» доходит здесь до пределов совершенства – а порой их и превосходит. Потому что «Дар» – это шедевр.
Но я все прощу, если это ты.
«Дар» – книга, официально считающаяся «центральным русскоязычным романом Владимира Набокова». Во всех возможных отношениях. Потому что в книге этой интеллектуальная и этическая трагедия русской эмиграции обнажена искренне и жестоко… Потому что непревзойденный «набоковский язык» доходит здесь до пределов совершенства – а порой их и превосходит. Потому что «Дар» – это шедевр.
Дуб - дерево. Роза - цветок. Олень -
животное. Воробей - птица. Россия -
наше отечество. Смерть неизбежна.
П. Смирновский.
Учебник русской грамматики.
«Дар» – книга, официально считающаяся «центральным русскоязычным романом Владимира Набокова». Во всех возможных отношениях. Потому что в книге этой интеллектуальная и этическая трагедия русской эмиграции обнажена искренне и жестоко… Потому что непревзойденный «набоковский язык» доходит здесь до пределов совершенства – а порой их и превосходит. Потому что «Дар» – это шедевр.
есть печали, которых смертью не лечат, оттого что они гораздо проще врачуются жизнью и ее меняющейся мечтой.
«Дар» – книга, официально считающаяся «центральным русскоязычным романом Владимира Набокова». Во всех возможных отношениях. Потому что в книге этой интеллектуальная и этическая трагедия русской эмиграции обнажена искренне и жестоко… Потому что непревзойденный «набоковский язык» доходит здесь до пределов совершенства – а порой их и превосходит. Потому что «Дар» – это шедевр.
Мне кажется, что в одной улыбке состоит то, что называют красотою лица: если улыбка прибавляет прелести лицу, то лицо прекрасно; если она не изменяет его, то оно обыкновенно; если она портит его, то оно дурно.
Детство — Что может быть интереснее и прекраснее открытия мира детскими глазами? Именно они всегда широко открыты, очень внимательны и на редкость проницательны. Поэтому Лев Толстой взглянул вокруг глазами маленького дворянина Николеньки Иртеньева и еще раз показал чистоту и низменность чувств, искренность и ложь, красоту и уродство...
Когда же я буду большой, перестану учиться и всегда буду сидеть не за диалогами, а с теми, кого я люблю?
Детство — Что может быть интереснее и прекраснее открытия мира детскими глазами? Именно они всегда широко открыты, очень внимательны и на редкость проницательны. Поэтому Лев Толстой взглянул вокруг глазами маленького дворянина Николеньки Иртеньева и еще раз показал чистоту и низменность чувств, искренность и ложь, красоту и уродство...
Неужели жизнь оставила такие тяжелые следы в моем сердце, что навеки отошли от меня слезы и восторги эти? Неужели остались одни воспоминания?
Детство — Что может быть интереснее и прекраснее открытия мира детскими глазами? Именно они всегда широко открыты, очень внимательны и на редкость проницательны. Поэтому Лев Толстой взглянул вокруг глазами маленького дворянина Николеньки Иртеньева и еще раз показал чистоту и низменность чувств, искренность и ложь, красоту и уродство...
Тщеславие есть чувство самое несообразное с истинною горестью, вместе с тем чувство это так крепко к натуре человека, что очень редко даже самое сильное горе изгоняет его. Тщеславие в горести выражается желанием казаться или огорченным, или несчастным, или твердым; и эти низкие желания, в которых мы не признаемся, но которые почти никогда - даже в самой сильной печали - не оставляют нас, лишают её силы, достоинства и искренности.
Детство — Что может быть интереснее и прекраснее открытия мира детскими глазами? Именно они всегда широко открыты, очень внимательны и на редкость проницательны. Поэтому Лев Толстой взглянул вокруг глазами маленького дворянина Николеньки Иртеньева и еще раз показал чистоту и низменность чувств, искренность и ложь, красоту и уродство...
Я не сообразил того, что бедняжка плакал, верно, не столько от физической боли, сколько от той мысли, что пять мальчиков, которые, может быть, нравились ему, без всякой причины, все согласились ненавидеть и гнать его.
Я решительно не могу объяснить себе жестокости своего поступка. Как я не подошел к нему, не защитил и не утешил его? Куда девалось чувство сострадания, заставлявшее меня, бывало, плакать навзрыд при виде выброшенного из гнезда галчонка или щенка, которого несут, чтобы кинуть за забор, или курицы, которую несет поваренок для супа?
Неужели это прекрасное чувство было заглушено во мне любовью к Сереже и желанием казаться перед ним таким же молодцом, как и он сам? Незавидные же были эти любовь и желание казаться молодцом! Они произвели единственные темные пятна на страницах моих детских воспоминаний.
Детство — Что может быть интереснее и прекраснее открытия мира детскими глазами? Именно они всегда широко открыты, очень внимательны и на редкость проницательны. Поэтому Лев Толстой взглянул вокруг глазами маленького дворянина Николеньки Иртеньева и еще раз показал чистоту и низменность чувств, искренность и ложь, красоту и уродство...
Необозримое блестяще-желтое поле замыкалось только с одной стороны высоким синеющим лесом, который тогда казался мне самым отдаленным, таинственным местом, за которым или кончается свет, или начинаются необитаемые страны.
Детство — Что может быть интереснее и прекраснее открытия мира детскими глазами? Именно они всегда широко открыты, очень внимательны и на редкость проницательны. Поэтому Лев Толстой взглянул вокруг глазами маленького дворянина Николеньки Иртеньева и еще раз показал чистоту и низменность чувств, искренность и ложь, красоту и уродство...
ко мне без зайца не приходить!
Детство — Что может быть интереснее и прекраснее открытия мира детскими глазами? Именно они всегда широко открыты, очень внимательны и на редкость проницательны. Поэтому Лев Толстой взглянул вокруг глазами маленького дворянина Николеньки Иртеньева и еще раз показал чистоту и низменность чувств, искренность и ложь, красоту и уродство...
Вернутся ли когда-нибудь та свежесть, беззаботность, потребность любви и сила веры, которыми обладаешь в детстве? Какое время может быть лучше того, когда две лучшие добродетели — невинная веселость и беспредельная потребность любви — были единственными побуждениями в жизни?
Детство — Что может быть интереснее и прекраснее открытия мира детскими глазами? Именно они всегда широко открыты, очень внимательны и на редкость проницательны. Поэтому Лев Толстой взглянул вокруг глазами маленького дворянина Николеньки Иртеньева и еще раз показал чистоту и низменность чувств, искренность и ложь, красоту и уродство...
При виде телеги мы изъявили шумную радость, потому что пить чай в лесу на траве и вообще на таком месте, на котором никто и никогда не пивал чаю, считалось большим наслаждением.
Детство — Что может быть интереснее и прекраснее открытия мира детскими глазами? Именно они всегда широко открыты, очень внимательны и на редкость проницательны. Поэтому Лев Толстой взглянул вокруг глазами маленького дворянина Николеньки Иртеньева и еще раз показал чистоту и низменность чувств, искренность и ложь, красоту и уродство...
Страдание людей застенчивых происходит от неизвестности о мнении, которое о них составили; как только мнение это ясно выражено - какое бы оно ни было, - страдание прекращается.
Детство — Что может быть интереснее и прекраснее открытия мира детскими глазами? Именно они всегда широко открыты, очень внимательны и на редкость проницательны. Поэтому Лев Толстой взглянул вокруг глазами маленького дворянина Николеньки Иртеньева и еще раз показал чистоту и низменность чувств, искренность и ложь, красоту и уродство...