По поводу женщин у меня три беды: я не помню - как они выглядят; я не помню - как из зовут; и знать не хочу - от кого они забеременили. Потому что это меня расстраивает.
Совокупность психических аномалий - это характер...
Чтобы у меня были большие глаза, клянусь до конца своей жизни смотреть на мир с удивлением.
Бывает минута, когда делаешь один малюсенький шажок, всего на волосок в сторону от привычной дорожки, и после этого ты уже обязана шагнуть туда и второй ногой, и вот ты уже на неведомом пути. И каждый шаг более или менее логичен и следует из предыдущего, но ты вдруг просыпаешься в каком-то кошмаре.
А я, наверное, всегда буду влюбляться в кого-нибудь, кто любит кого-то другого. Почему? А вот так. Потому что я специалистка по влезанию в безнадёжные ситуации. Каждый в чём-нибудь специалист.
Как вообще можно жить, узнав, что случилось в холокост?
Обычно они лучше всего решали свои разногласия молча.
Не бывает глупых историй. Знай же, что всякая история связана во глубине своей с великой истиной, даже если истина нам неведома!
Люди смотрят на нее еще минутку. Пожимают плечами. Начинают расходиться, снова натягивая на себя оболочки непричастности и равнодушия улицы.
— Ты знаешь «lmagine» «Леннона? — спросила Тамар и заметила, как его глаза улыбнулись где-то в самой глубине. Легкая дрожь на дне двух серых потухших озер.
Как же права была мама, заявившая однажды, до чего ее бесит то, что для получения профессии родителя, самой важной и трудной профессии на свете, не надо сдавать даже плевого экзамена.
Мальчик по имени Асаф бежит вперед, а его мысли путаются далеко позади.
"иногда гораздо оскорбительнее, когда тебя любят по ошибке, чем когда ненавидят по делу."
Для того, чтобы заниматься самой трудной и ответственной профессией – быть родителями – не нужно проходить никакой приёмной комиссии или самого маленького экзамена.
Бывают в жизни моменты, с горечью твердила она себе, когда человек остаётся один на один с судьбой.
— Такие уж они, эти художники, — рассмеялся Носорог. — Ты с их заморочками лучше не спорь. Нет для них ни бога, ни чёрта, одно искусство на уме...
Счастлив тот человек, что может быть заперт сам с собою в одной комнате.
Раньше я много плакала, и была полна надежд. А теперь я много смеюсь, но чувствую лишь отчаяние…
— Можешь именовать это снобизмом, — горько прошептала Тамар в Динкину шерсть, — но на самом деле это просто отверженность. Неужели ты думаешь, что я нарочно? Но так уж меня сделали, я не могу по-настоящему присоединиться ни к кому. Это факт. Как будто у меня в душе не хватает той самой части, которая прикрепляется к кому-нибудь другому. И в конце концов у меня всё разваливается — семья, друзья. Всё.
«Коли суждено мне вовек не выходить из сего дома, я принесу весь мир в него.»
Она спала, как спят маленькие дети — на спине, свободно раскинув ручки и ножки, всецело доверясь миру.
Шай провел по струнам, подстроил гитару, слегка склонив голову набок и едва улыбнувшись своей слабой лунатической улыбкой — самым краешком рта. Словно он слышал звуки, не доступные никому, кроме него.
Я добавила, что бабушка, кажется, считает, будто зеркало души — не глаза, а волосы.
Отец буркнул:
— Волосы — это крыша души.
Это в какой-то мере роман отчаяния, — пояснил он.
— А можно ли отчаяться в какой-то мере? — спросила я. — Ведь это все равно что быть немного в ужасе или пребывать в состоянии слабого экстаза.
Что случилось?— Ничего особенного. Просто я уволилась.— О, милая! — промолвил он так, словно я совершила непоправимую ошибку.— Не говори таким тоном, — сказала я. — Я собираюсь сделать карьеру временного работника.— Нет! — закричал он и сцепил пальцы. — Ты пойдешь работать ко мне в К. И станешь настоящим редактором.— За это я могу привлечь тебя к ответственности.— Что? — воззрился он на меня.— Да-да! Вкалывать до потери пульса там, где тебя трахают!.. Кому же это понравится?