Все обратилось в противоположность.
Что за сверхъестественная бестия!
Лежи в цветах — сама, как сад в цвету.
Твоя постель из пепла и гранита.
Я руки над тобой переплету
И окроплю слезами эти плиты.
Прости меня! Джульетта, для чего Ты так прекрасна?
ПЕРВЫЙ СЕНАТОРОтелло, говорите ж наконец!Действительно ль тут были ухищренья,Иль это безобидная любовь,Как зарождается она в беседеДуши с душой?
Перед таким рассказом, полагаю,Не устояла бы и наша дочь.Брабанцио, придется примириться.Ведь вы стены не прошибете лбом.
ДОЖЯ прибавлюОдин совет для вас, чтоб молодымПомочь опять подняться в вашем мненье.Что миновало, то забыть пора,И с сердца сразу свалится гора.Все время помнить прошлые напасти,Пожалуй, хуже свежего несчастья.В страданиях единственный исход —По мере сил не замечать невзгод.БРАБАНЦИОЧто ж туркам Кипра мы не отдаем,Когда что минуло, то нипочем?Учить бесстрастью ничего не стоитТому, кого ничто не беспокоит.А где тому бесстрастье приобресть,Кому что пожалеть и вспомнить есть?Двусмысленны и шатки изреченья.Словесность не приносит облегченья.И не ушные раковины – путьВ страданьями истерзанную грудь.Поэтому я к вам с нижайшей просьбой:Приступим к государственным делам.
ЯГОНе в состоянии! Скажите пожалуйста! Быть тем или другим зависит от нас. Каждый из нас – сад, а садовник в нем – воля. Расти ли в нас крапиве, салату, исопу, тмину, чему-нибудь одному или многому, заглохнуть ли без ухода или пышно разрастись – всему этому мы сами господа. Если бы не было разума, нас заездила бы чувственность. На то и ум, чтобы обуздывать ее нелепости. Твоя любовь – один из садовых видов, которые, хочешь – можно возде лывать, хочешь – нет.
ЯГОРаспутство, вот это что. С пальца начинается, а Бог знает чем кончается. Их губы так сблизились, что смешалось дыхание. Грязные помыслы, вот это что, Родриго. Когда уже пошла такая музыка, значит недалеко до главного. Слушайте, сударь. Я привез вас из Венеции. Под видом солдата станьте ночью на часах в замке. Я это устрою. Кассио вас не знает. Выведите его чем-нибудь из себя. Громким разговором, развязностью. Я буду поблизости.
ШУТИли, может быть, у вас есть что-нибудь глухое, беззвучное. Потому что главная беда – что вас слышно.ПЕРВЫЙ МУЗЫКАНТНет, глухой музыки не водится.ШУТНу, тогда дудки по мешкам – и марш. Чтобы духу вашего здесь не было.Музыканты уходят.КАССИОСделай милость, послушай.ШУТМилости не сделаю, а послушать можно.КАССИОЧем острить, вот тебе лучше золотой. Если компаньонка генеральши встала, дай ей понять, чтобы она пришла сюда.ШУТОна встала, сударь. Я ей дам понять.
ОТЕЛЛОИменно затем,Что мне известно, как ты прям и честенИ слов не стал бы на ветер бросать,Пугают так меня твои намеки.Полуслова – язык клеветника,Но у порядочного человекаТакие недомолвки – крик души,Которая не вынесла молчанья.
Все эти ваши земные владыки, словно мечами херувимов, защищены… защищены от правды своими пороками…
Каким проворным сразу становится этот сатана, когда ему нужно довести людей до безумия!
Откуда у дочери бедного скрипача возьмется такая твердость духа, чтобы, очутившись там, где свирепствует чума, даже не испугаться заразы?
почему вы думаете, что я настолько глупа, что буду стыдиться своего происхождения?
У девушек вашего возраста всегда два зеркала: зеркало неподкупное и зеркало их вздыхателей, при этом послушная предупредительность второго смягчает суровую прямоту первого. Первое зеркало указывает на неприглядные оспины. "Какой вздор, - возражает второе, - это ямочки граций!" А вы, милые дети, верите первому лишь тогда, когда оно не расходится со вторым, и скачете от одного к другому до тех пор, пока свидетельские показания обоих не перепутаются у вас в голове...
Гофмаршал: Но ведь я женат, — примите в рассуждение хоть это! А что будут говорить обо мне при дворе?
Президент: Это дело другое. Извините! Я не знал, что для вас важнее быть человеком строгих правил, нежели человеком влиятельным. Может быть, мы на этом и кончим?
Гофмаршал: Не сердитесь, барон. Я вас не так понял.
"Жаль унцию мозга, которая зря пропадает в твоем пустопорожнем черепе! Взять бы эту единственную унцию и передать павиану, может быть, ему только ее и недостает, чтобы стать человеком..."
Унизив единственного сына, вы сделаете его несчастным, но сами счастливее от этого не станете.
Я скажу его превосходительству: "Сыну вашей милости приглянулась моя дочь. Моя дочь недостойна быть женой сына вашей милости, но взять мою дочь в полюбовницы это для сына вашей милости слишком большая роскошь. Вот вам и все! Меня зовут Миллер".
Это, конечно, дерзость, но я ее тебе прощаю — за оригинальность.
Оба они денди, но как бы второго сорта, им далеко до великолепной небрежности манер и восхитительной пустоты и глупости, которыми отличаются знатные и родовитые вожаки этой породы, но жизнь они ведут такую же скверную и совершенно так же ни к чему не пригодны.
Его сын занял в парламенте отцовское место и, само собой разумеется, вступил в ряды "Молодой Англии". Он единственный во всей стране верует в величие рода де Могинсов и вздыхает о тех временах, когда некий де Могинс вел войска в сражение. Он написал томик плохоньких чувствительных стишков. Носит в медальоне прядь волос Лода, исповедника и мученика, однако в Риме упал в обморок, приложившись к папской туфле. Спит в белых лайковых перчатках и с опасностью для здоровья налегает на зеленый чай.
Мой любезный и превосходный друг, скажите, кого сечет учитель так неукоснительно, как родного сына? Разве Брут не отрубил голову своему отпрыску? Хорошего же вы мнения о нынешнем положении литературы и о литераторах, ежели думаете, что кто-то из нас не решится заколоть ножом собрата по перу, если его смерть может оказаться хоть чем-то полезной для государства!
Любопытное явление - этот кабинет. Библиотека Понто состоит по большей части из сапог.