- Знаешь, в чем главный жизненный парадокс? - спросил новоявленный муж.
Марина улыбнулась и покачала головой.
- Просвети меня. Ты же у нас профессор.
- Часто то, к чему мы стремимся, чего страстно желаем, не идет нам на пользу; оно не нужно нам, хотя мы этого не понимаем. Лишь получив, убеждаемся, что зря так жадно ждали. И, наоборот, то, от чего бежим, что отталкиваем, чего боимся, неожиданно приносит пользу и ведет к успеху.
Так вот, о смысле кошачьей жизни.
По-моему, он в том, чтобы быть источником счастья. Накапливать в себе чистую, незамутненную радость и транслировать ее в окружающий мир.
Как говорил мой тезка Лев: «Без любви жить легче. Но без нее нет смысла».
Если человек не желает и не ищет спасения, никакая потусторонняя сила не сможет остановить запущенную программу саморазрушения.
Сбежать — легче всего. Довериться инстинктам, пойти на поводу у интуиции, кричащей об угрозе… В реальности многие именно так и поступают, потому что это самый простой и надежный способ избежать проблем. В теории Кейт все это понимала, но в глубине души считала трусостью.
Свою боль Кэйт привыкла переживать с сухими глазами и плотно сжатыми зубами. Она была твердо уверена, что человек способен вынести на своих плечах любое горе и впоследствии стать еще сильнее, а слезы — привилегия слабых и отчаявшихся. Нет ничего хуже, чем утонуть в жалости к себе.
Работа — отличный способ отвлечься от всяких глупостей.
Есть моменты, которые должны остаться в прошлом, какими бы привлекательными они ни были. Мое небольшое приключение тем и привлекло, что не могло иметь ни последствий, ни продолжений. Почти как сон. Волнующий и нереальный, с легким флером безумства. И, как всегда бывает со снами, лишь поначалу воспоминания свежи и ярки. Потом они постепенно тускнеют, а дальше и вовсе развеиваются, оставляя лишь ощущение сладковатой грусти о том, что было когда-то. Или могло быть. Или просто привиделось…
Иногда не так страшен путь, как пункт назначения.
Она взглянула на изразцы, выстроенные в ряд на подоконнике. В подступающем из-за окна тумане детали сглаживались, уходили на второй план. А на первом оказывались движения детских рук и ног, схематичные, они складывались в буквы. О, ее играющие человечки! Разгадка была настолько близка, что казалось странным, как она не додумалась до этого с самого начала. Машу попутали дорогие сердцу каждого фламандского художника детали – в них хотелось копаться, изучать. Поймать тайну их обаяния. Но тайна была не в деталях, а в том, что эти детали формировали вкупе: движущиеся дети на определенном расстоянии превращались в знак, букву. И букв этих было по количеству изразцов – двадцать. Она бы не узнала их, если бы не видела совсем недавно. Эти буквы не были ни латиницей, ни греческим алфавитом. Это был язык, появившийся в XIII веке до нашей эры, язык Ветхого Завета и Каббалы.