— Это бестолковое развлечение, — попытался отмазаться тальден.
— Развлечения в большинстве своём все бестолковые. Но от этого не менее приятные
***
Мгновения счастья быстротечны. Иные же, вот как эти, кажутся бесконечными. Тянутся, будто резиновые, не желая становиться прошлым. А с ними и нервы натягиваются до предела, готовые в любой момент лопнуть, словно изношенные гитарные струны.
— Сколько тебе необходимо времени, чтобы понять, что я — лучшее, что у тебя могло случится в твоём дремучем лесу?
— Столько, сколько тебе доказать это.
***
— Мама…
Во мне мир перевернулся.
Никогда такого раньше не испытывала! Один миг, и ты — уже не ты! Ты — вся Вселенная для беззащитной маленькой крохи, которую никто, кроме тебя одной, не защитит!!!
***
Не важно, какой длины у Вас линия жизни.
Главное, чтобы она через задницу не проходила!
— Если бы любил, то не врал бы… И не скрывал правду, отодвигая на мифическое «потом». «Потом» — это отговорки, если есть что сказать, говоришь здесь и сейчас, нет — не так уж и нужно.
***
Не бывает неправильных решений, есть лишь упущенные возможности.
***
Сегодня уже поздно, день выдался насыщенным, а у меня еще по плану скандал… 
— Скандал?
— Я хотела сказать: «Обстоятельная светская беседа двух условно адекватных взрослых людей»… Кстати, ты не знаешь, где можно одолжить набор посуды? Желательно легко бьющейся и очень громкой? Разговор просто предстоит очень уж серьезный…
**
— Ты всегда такой была? 
— Какой?
— Задорной, бесстрашной, живущей одним мгновением… — перечислил он, не торопясь убирать руку с моих плеч, ласково поглаживая, посылая мурашки удовольствия.
— Угу. Беспардонной, придурошной, легкомысленной и вообще неадекватной, говори как есть, — хихикнула я.
 бывает неправильных решений, есть лишь упущенные возможности.
Мне было страшно в этом незнакомом мире, где, прекрасно понимала, я нужна окружающим лишь пока остаюсь бесшабашной Ариной, постоянно влипающей в различные казусы. Это нормально. Всегда интересно наблюдать за чем-то забавным, необычным, непредсказуемым.
Нам мастер Горо, когда обучал концентрации на настоящем моменте, давал такое задание: нужно было окунуть руки в два сосуда одновременно. Один - с горячей, второй - с холодной водой. Вот первая реакция, когда не знаешь, как реагировать, точнее, как уже отреагировал и отследить не успел, и есть «вкус момента сейчас», по словам сэнсэя.
Я всегда думала, что жизнь — это то, что случится со мной когда-нибудь.
Когда я окончу школу, когда я окончу институт, когда я найду нормальную работу, когда выйду замуж, когда у меня появятся дети…
Бесконечные когда, когда, когда, когда…
Но, лишь встретив самого главного человека в своей жизни, я поняла, что жизнь это то, что происходит со мной здесь и сейчас. Не вчера, не завтра. А сегодня.

Говорить можно всё что угодно. Никто не доказал, а я не видела,
Люк шагнул к Мэй и обнял её. Прижался щекой к щеке, а потом поцеловал. Крепко и нежно поцеловал свою девушку. Он обнимал светловолосую, словно хотел на всю жизнь, до самого последнего вздоха запомнить её тепло и нежность. Впитать в себя её запах, встроить в свою ДНК её улыбку, свет глаз и дыхание. Чтобы Мэй действительно стала частью его самого. Ведь это хорошо и правильно – любить кого-то больше жизни. Любить так, чтобы никакие военные программы не заставили забыть и покинуть. Любить до слёз, до боли в лёгких и сердце, любить до последнего вздоха.
– Я вернусь, – тихо сказал Люк. – Ведь Потрёпанный Птах вернулся к своей Синей Птахе. Он вернулся к ней, и я тоже вернусь к тебе. Оставайся тут и дождись.
– Так уж устроены люди, могут сделать самое невозмутимое лицо, если у них в душе всё кипит от боли или счастья, но насильно заставить себя кого-то любить или не замечать не могут. Ваши эмоции всё равно бьют ярким ключом и их ощущают все, кому это дано. 
– Мин, ты почему не встаёшь? Что-нибудь болит?
– Душа. Раньше мне казалось, что все старшие расы непременно должны быть добрыми и великодушными, ведь судьба щедро выдала им всё, о чём другие могут лишь мечтать. Почему бы не относиться чуточку помягче и позаботливее к тем, кто получил намного меньше?
– Они не умеют быть добрыми, – сердито фыркнул Ительс, – великодушие – это редкая монета, и у неё на обороте печать страдания. Как может делать добро тот, кто никогда сам не страдал от голода и холода? Да ему даже в голову прийти не может, как жизненно необходима может быть другому существу кружка простой горячей воды или кусок сухого хлеба. Поэтому прекрати печалиться о невозможном и попробуй придумать, как нам отсюда выбраться, а то я тебя не узнаю.
– Какое горе, – буркнул себе под нос Тарз, – видно, не выпадет мне радость надевать кружевной фартучек и тащить их милостям поднос. 
– За тобой будет должок, – немедленно отбила выпад тень, – тебе ведь нельзя делать добро просто так, просыпается врождённая вредность или подозрительность.
– Могу расплатиться сразу, – не остался в долгу огр, подвигая к усевшейся неподалёку герцогской чете огромное блюдо с остатками жареного кабана, – и учтите, от себя отрываю.
– Значит, – продолжил он холодно, – я правильно понял: опять твои игры. А у меня там девчонка! Одна! Против твоих хищников.
Реакция Шторма не подкачала.
– Это ты о своей Элизабет? – захлебнувшись мнимым возмущением, прохрипел Шторм. – Девчонка, говоришь?! Одна?! Против моих хищников?! Да они невинные ягнята по сравнению с твоей милой барышней. Я как вспомню, что она с командой Майского сотворила, ночью кошмары снятся.
— Все врут, — философски изрёк Хаос. — Даже тебе, уверен, приходилось это делать. Вопрос только в том, от кого можно скрыть правду, а кого лучше не оскорблять ложью. К примеру, близкие не должны ступать на этот путь, чтобы не потерять доверие друг друга.
Проводив взглядом Верховного судью, я со вздохом притянула к себе ранее отвергнутый горшочек с жульеном и принялась с удовольствием ужинать.
– И тебе не стыдно? – скорее констатировал, нежели спросил Андре.
– Ни капли, – абсолютно искренне призналась я.
– И ты ведь не беременна? – помолчав, уточнил Травесси.
– Нет, – вновь честно ответила я, опровергая утверждение о своей лживой натуре.
– Тогда для чего ты ему спектакль устраиваешь и нервы на крепость проверяешь?
– А почему бы и нет? У меня на это есть все права и основания. На моих нервах Верховный судья не одну симфонию сыграл, так что теперь инструмент в моих руках. Вот я и хочу оценить сладость этой мести.
– Тебя абсолютно правильно называют Карой, ты действительно наказание, – Андре покачал головой. 
– Только представьте: большая часть женщин в Республике, от восемнадцати до тридцати пяти душу Хаосу заложили бы за то, чтобы господин Старший следователь разбудил их на рассвете. А ты от него в окно и по водосточной трубе убегаешь, только бы не видеть. Хорошо, что Андре не знает, как ты от него удирала, – смеясь, выдавила я. – Думаю, его ещё никто так в жизни из женщин не игнорировал.
– Не стыдно смеяться над бедной больной волчицей? – с улыбкой спросила Ники.
– Это ты-то больная? – Лил хихикнула. – Чтоб мне так болеть, по стенам лазая!
– Я видела, как ты смотрела на нас за завтраком! – выкрикнула она. – ты просто завидуешь, Кара!
– Завидую? Чему? – я скривилась. – Вы уже показали, чего стоит ваша дружба. И чему здесь можно завидовать? Наличию кучи прихвостней, которые вьются около вас?
– На мне мантия, которую тебе никогда не надеть! И я стану судьёй, а ты так и будешь прозябать на своём факультете для ленивых богатеньких детишек!
– Без своей мантии, Дейд, ты ничто! Без неё ты не нужна тем, кого считаешь своими друзьями. Они рядом с тобой только потому, что на тебе надет кусок ткани с вышивкой. Им всё равно, что ты из себя представляешь. Вся твоя исключительность – в этом куске ткани. Я буду Карой Торн и в мантии, и без неё. И воспринимать меня будут независимо от того, что на мне надето. А ты береги этот кусок ткани, Дейд. Именно он и есть твоя личность, а не человек, на которого эта мантия надета. 
– Ты единственный мужчина, давший Смерти шанс зародить жизнь! Ваша дочь, моя милая племянница, по самому факту своего рождения является невозможным противостоянием двух миров, поскольку обречена жить в обоих. Я люблю её, но она меня пугает.
– Чем именно?
– Малышка почему-то не пошла ни в отца, ни в мать. Она слишком самостоятельна, не находишь?
Я постарался выдохнуть так, чтобы не ощущалось ни разочарования, ни скорби, ни сомнения. Хельга – моя дочь, и я не отдам её никому!
В дверь позвонили ещё раз, а потом уже просто стукнули кулаком раза три-четыре.
– Кто там? – не хуже почтальона Печкина, доведённого птичкой, взвыл я. – Вот сейчас вообще не вовремя, мы ещё прошлых гостей не всех перебили…
– В очередь, сукины дети, в очередь! – поддерживая меня, пролаял бывший бог. Уж не знаю, где он умудрился подсмотреть Булгакова.
— Лучше скажи, когда ты пригласишь меня в Кость? С подружками!
— Я обещал, но… мм… Кстати, насчёт твоих подружек…
— Девочки идут исключительно на охоту. Если хоть одна улыбнётся тебе ласковей, чем, например, стулу в прихожей, я её убью, причём быстро и без вопросов.
— Я не это имел в виду, а…
— А если ты будешь строить им глазки, я убью и тебя, — так же нежно прошептала улыбчивая дампир, сладко лизнув меня в ухо.
– Ты прекрасно знаешь, что, ступая на земли той стороны, считается вежливым оставлять плату.
– Передай своим, что я жутко невоспитанное хамло, не уважающее ничьих традиций!
– Можно подумать, они этого и без меня не знают? Клянусь лужёной глоткой Хеймдалля, ты самый ужасный гость, самый отвратный друг, самый противный…
– А вот в последнем я не был замечен! Иначе твоя сестра выбрала бы другого.
Эд криво улыбнулся.