Трудно приступать к книге, но к этой книге трудно особенно. И не о том моя печаль, что не знаю многого, не знаю служб и обрядов так, как знали люди того времени, да и вообще не знаю! Не учили нас этому, и – чужое это для нас. До того чужое, словно с другой земли, от непонятного языка и народа неведомого. Как преодолеть расстояние лет и разноту учености теперешней и тогдашней? Как, в самом деле, понять, просто понять всё это: и монастырское уединение, и пост, и воздержание плотское, и горнюю радость в постах и воздержании обретаемую? И светлоту, паче всего светлоту, не унылость, не скорбь, а светлоту несказанную иноческого жития? Как тоску, как истязание, как угнетение телесное мы бы еще и поняли, но как понять радость совершенную, светлую радость тела и духа, отшельниками жизни сей достигаемую? Как понять парение мысли, и – нет, не мысли даже, а чего-то высшего мысли, что струилось окрест, на прочих, на простых людей (таких, наверно, каковы и мы сейчас) и согревало, и укрепляло, и подымало душевные силы всех этих прочих, «простецов», на подвиги и на труд ежедневный, на то, чтобы жить творя и не разувериться в жизни сей.
Как же мне постигнуть тебя, Сергий, отче! Дай, Господи, обрести силы для задуманного днесь труда! Это не предисловие, это молитва. Дай, Боже Господи, мне, человеку неверующей эпохи, описать человека верующего! Дай, Господи, мне, грешному и земному, описать человека неземного и безгрешного. Дай, Боже, совершиться чуду! Ибо это подлинное чудо: суметь описать человека, столь и во всем и по всему высшего, чем я сам, человека, на такой высоте стоящего, что и поглядеть на него раз – уже закружится голова. Дай мне, Господи, поверить, а ведь я не верю, ничему не верю, что было с ним чудесного и чем был он сам. Не верю, но знаю, что был он, и был такой, и даже лучший, чем тот, что описан в «Житиях», ибо даже и в житиях не видно его дел духовных, его непрестанных дум, не видно света, исходящего от него, а лишь то, что освещал он светом своим. Видны плоды произросшие, и не видно, не дано увидеть творения плодов.
Дай, Боже Господи, свершить невозможное! Дай прикоснуться благодати, дай прикоснуться хотя бы края одежды его! Ибо в нем – Свет, в нем – Вера, в нем и из него – моя Родина.
"Папа и море", Туве Янссон
Она долго лежала и прислушивалась.
Издалека, из морской тьмы начал понемногу подниматься новый ветер. Мама слышала, как он приближается, он как будто ступал по воде, шума волн не было слышно — только ветер, и всё. Он равномерно усиливался и наконец достиг острова. Хлопнуло открытое окно.
Лёжа в кровати, мама почувствовала себя совсем маленькой. Она зарылась мордочкой в подушку и попробовала думать, например, о яблоне. Но вместо этого ей виделось одно лишь море с его ветрами, море, которое наступало на остров, едва гас свет, которое было повсюду, завладело и берегом, и островом, и домом. Ей казалось, что весь мир превратился в блестящую текучую воду, а комната медленно, сама по себе плывёт по этой воде.
Что, если остров оторвётся от своего корня и в один прекрасный день его прибьёт к берегу в родной долине? А вдруг он уплывёт ещё дальше и будет плавать много дней, пока не соскользнёт за край земли, как кофейная чашка с подноса…
«Мю бы это понравилось, — усмехнулась мама про себя. — Интересно, где она ночует? А Муми-тролль?.. Когда ты мама, нельзя всё бросить и уйти в ночь — а жаль! Мамам это так нужно». Она, как обычно, послала Муми-троллю нежный рассеянный привет. Муми-тролль — он тоже не спал на своей полянке — ощутил его и в ответ помахал ушами.
Ночь была безлунная и очень тёмная.
Никто не придал особого значения уходу Муми-тролля, и он сам не знал, рад он этому или разочарован.