Трудно приступать к книге, но к этой книге трудно особенно. И не о том моя печаль, что не знаю многого, не знаю служб и обрядов так, как знали люди того времени, да и вообще не знаю! Не учили нас этому, и – чужое это для нас. До того чужое, словно с другой земли, от непонятного языка и народа неведомого. Как преодолеть расстояние лет и разноту учености теперешней и тогдашней? Как, в самом деле, понять, просто понять всё это: и монастырское уединение, и пост, и воздержание плотское, и горнюю радость в постах и воздержании обретаемую? И светлоту, паче всего светлоту, не унылость, не скорбь, а светлоту несказанную иноческого жития? Как тоску, как истязание, как угнетение телесное мы бы еще и поняли, но как понять радость совершенную, светлую радость тела и духа, отшельниками жизни сей достигаемую? Как понять парение мысли, и – нет, не мысли даже, а чего-то высшего мысли, что струилось окрест, на прочих, на простых людей (таких, наверно, каковы и мы сейчас) и согревало, и укрепляло, и подымало душевные силы всех этих прочих, «простецов», на подвиги и на труд ежедневный, на то, чтобы жить творя и не разувериться в жизни сей.
Как же мне постигнуть тебя, Сергий, отче! Дай, Господи, обрести силы для задуманного днесь труда! Это не предисловие, это молитва. Дай, Боже Господи, мне, человеку неверующей эпохи, описать человека верующего! Дай, Господи, мне, грешному и земному, описать человека неземного и безгрешного. Дай, Боже, совершиться чуду! Ибо это подлинное чудо: суметь описать человека, столь и во всем и по всему высшего, чем я сам, человека, на такой высоте стоящего, что и поглядеть на него раз – уже закружится голова. Дай мне, Господи, поверить, а ведь я не верю, ничему не верю, что было с ним чудесного и чем был он сам. Не верю, но знаю, что был он, и был такой, и даже лучший, чем тот, что описан в «Житиях», ибо даже и в житиях не видно его дел духовных, его непрестанных дум, не видно света, исходящего от него, а лишь то, что освещал он светом своим. Видны плоды произросшие, и не видно, не дано увидеть творения плодов.
Дай, Боже Господи, свершить невозможное! Дай прикоснуться благодати, дай прикоснуться хотя бы края одежды его! Ибо в нем – Свет, в нем – Вера, в нем и из него – моя Родина.
Нина Князькова "Колобок, я тебя..."
— Ба, а как вы с дедом познакомились? И женились когда? — Вдруг спросил он. Раньше как-то нужды не было интересоваться.
— Как, как. Я белье на колонке поласкала. А дед твой увидал, да познакомиться решил. Думал ему все можно, пока я его водой от белья не окатила. — Бабуля мечтательно прикрыла глаза. — Женились через три дня. Не отпустил больше ни разу с тех пор, пока не помер.
— А родители? — Не отстал настырный внук.
— Ой, у этих все еще проще. Твоя мать чуть моего сыночка… на санках не переехала. На свадьбе у подруги решила их компания с горки покататься. Дело-то зимой было. Вот ее с горы спихнули, она и наехала на твоего отца. А потом он еще и санками по спине получил за то, что кататься помешал. Мы сыночку дома валерьянкой с «Рижским бальзамом» отпаивали. — Принялась рассказывать Наумовна.
— И что? Тоже через три дня женились? — Не поверил Миша.
— Нет. Через четыре. Он ее сутки по городу искал. Встретил на той же горке, притащил домой и все, пришлось срочно свадьбу организовывать. — Ответила она.
— Федька на Ленке тоже быстро женился. Недели не прошло. Может быть, это проклятие семейное? — С надеждой посмотрел он на родственницу.
— Это дар божий, что годами круги выписывать не приходилось…. Хотя, тебе такое может вполне достаться. Уж не на Катерине ли тебя замкнуло?
Михаил отставил бокал в сторону и отвел глаза.
— Не знаю еще. — Слукавил он.
— О-о, тогда тут быстрой свадьбы не получится.