-Делаем ставки,кто первый родится ?
Меня мгновенно оставили одну .И уже из кабинета послышались разговоры про ставки , риски, проценты и остальное.
Букмекеры загробные !
Конец света — это тоска. Ничего весёлого. Тоска и мертвецы. Подвижные мертвецы… — он указал на меня. — И уже неподвижные, — он указал на брёвна, колышущиеся в гавани, как прибрежный мусор
• Если человеку приходит последняя крайность, тогда, делать нечего, он должен питаться тем, чем дотоле брезгал; он может питаться теми тварями, которые запрещены законом; всё может тогда пойти в снедь.
• Запорожцы, как дети : коли мало - съедят, коли много - тоже ничего не оставят.
• Неизвестно будущее, и стоит оно пред человеком подобно осеннему туману, поднявшемуся из болот.
"Обстоятельства делают человека смелым или боязливым; люди, привыкшие ко всяким трудностям и опасностям на своём пути, не боятся их!"
Всегда важно не жалеть времени, изучая людей. Важных людей… Врагов и друзей. Чтобы понять их.
Окончательный итог глобальной субъективации состоит не в том, что «объективная реальность» исчезает, но в том, что сама наша субъективность исчезает, превращается в глупую причуду, тогда как социальная реальность продолжает свой бег. Возникает соблазн перефразировать здесь знаменитый ответ следователя Уинстону Смиту, сомневавшемуся в существовании Старшего Брата («Вы не существуете!»[38]): подходящий ответ на постмодернистское сомнение в существовании идеологического большого Другого — самого субъекта не существует…
Очень часто и, по-видимому, справедливо утверждают, что весьма ограниченный в умственном отношении человек, в сущности - самый счастливый, хотя никто и не позавидует такому счастью.
Для них (многих мужчин) полюбить, жениться и иметь семью не менее трудно, чем управлять самолётом без всякой подготовки: может быть, вначале и сумеешь взлететь, но потом наверняка разобьёшься. Трудно продолжать летать, когда на твоём счету уже не один разбитый самолёт. Или на твоих глазах разбился самолёт отца.
Люди не изобретают и не создают идей; идеи существуют, а люди могут уловить их. Если даже все профессора музыки в мире в одночасье умрут, небеса - изначальный учитель музыки - не исчезнут и научат этому искусству других людей.
— Я видела лучшее и худшее из того, что у нас есть. Блестящие успехи и сокрушительные неудачи. И училась на чужих ошибках.
— И что же ты усвоила?
— Что страна в глубоком кризисе. И что у нас не хватает политиков, которые готовы и способны взять на себя ответственность.— Если бы я действительно решилась, поверь, сумела бы собрать под свои знамена самые отборные войска.
— И, как добрая фея, использовала бы их исключительно для добрых деяний.
На этот раз циничное замечание не произвело на нее ни малейшего впечатления.
— Именно.
— Это противоречит правилам игры.
— Вероятно, я единственный человек в мире, которому игры ни к чему. Я уже выиграла.
— Каким же образом?
— Мной движут не эгоизм и личные интересы. Отними у политика себялюбие — и останется слуга народа. Мне верят. Глубоко и безоговорочно.
Развитие, а не совершенство - вот что важно.
Социалистическая революция начинается на национальной арене, развивается на интернациональной, и завершается на мировой. Таким образом, социалистическая революция становится перманентной в новом, более широком смысле слова: она не получает своего завершения до окончательного торжества нового общества на всей нашей планете.
Человек отличается от животного тем, что ему есть за что отдавать жизнь.
«Почему же шли на смерть, хотя ясно понимали ее неизбежность? Почему же шли, хотя и не хотели? Шли, не просто страшась смерти, а охваченные ужасом, и все же шли! Раздумывать и обосновывать свои поступки тогда не приходилось. Было не до того. Просто вставали и шли, потому что НАДО!
Вежливо выслушивали напутствие политруков — малограмотное переложение дубовых и пустых газетных передовиц — и шли. Вовсе не воодушевленные какими-то идеями или лозунгами, а потому, что НАДО. Так, видимо, ходили умирать и предки наши на Куликовом поле либо под Бородином. Вряд ли размышляли они об исторических перспективах и величии нашего народа... Выйдя на нейтральную полосу, вовсе не кричали «За Родину! За Сталина!», как пишут в романах. Над передовой слышен был хриплый вой и густая матерная брань, пока пули и осколки не затыкали орущие глотки. До Сталина ли было, когда смерть рядом. Откуда же сейчас, в шестидесятые годы, опять возник миф, что победили только благодаря Сталину, под знаменем Сталина? У меня на этот счет нет сомнений. Те, кто победил, либо полегли на поле боя, либо спились, подавленные послевоенными тяготами. Ведь не только война, но и восстановление страны прошло за их счет. Те же из них, кто еще жив, молчат, сломленные.
Остались у власти и сохранили силы другие — те, кто загонял людей в лагеря, те, кто гнал в бессмысленные кровавые атаки на войне. Они действовали именем Сталина, они и сейчас кричат об этом. Не было на передовой: «За Сталина!». Комиссары пытались вбить это в наши головы, но в атаках комиссаров не было. Все это накипь...»
Вперёд, Солнышкин! У больших людей должны быть большие цели и большой компот!
Иногда мозги уходят прогуляться в совсем неподходящее время, не так ли?
Когда говорят, что не одежда красит человека, то либо лукавят, либо не имеют возможности хорошо одеваться.
Хорошо быть мёртвой. Тебе уже не нужно никуда идти, не нужно ничего решать и ни о ком заботиться. Тебе уже нечего желать и нечего бояться. Быть мёртвой не страшно и даже удобно. Мёртвым ты можешь быть безупречным.
Переплыв на судах в Азию, готфы обратили в пепел многие города, цветущие в Вифинии, Галатии, Каппадокии и славных храм Дианы в Ефесе, а в Европе опустошили Фракию, Македонию и Грецию до Мореи. Они хотели, взяв Афины, истребить огнём все книги греческие, там найденные; но приняли совет одного умного единоземца, который сказал им: "Оставьте грекам книги, чтобы они, читая их, забывали военное искусство и тем легче были побеждаемы нами"
Порой самая страшная трагедия оборачивается благом.
Особенно не пренебрегайте женщинами. Клянусь, женщины гораздо лучше нас, мужчин. В них больше великодушия, больше отважности на все благородное; не глядите на то, что они закружились в вихре моды и пустоты. Если только сумеете заговорить с ними языком самой души, если только сколько-нибудь сумеете очертить перед женщиной ее высокое поприще, которого ждет теперь от нее мир, — ее небесное поприще быть воздвижницей нас на все прямое, благородное и честное, кликнуть клич человеку на благородное стремление, то та же самая женщина, которую вы считали пустой, благородно вспыхнет вся вдруг, взглянет на самую себя, на свои брошенные обязанности, подвигнет себя самую на все чистое, подвигнет своего мужа на исполнение честное долга и, швырнувши далеко в сторону свои тряпки, всех поворотит к делу. Клянусь, женщины у нас очнутся прежде мужчин, благородно попрекнут нас, благородно хлестнут и погонят нас бичом стыда и совести, как глупое стадо баранов, прежде чем каждый из нас успеет очнуться и почувствовать, что ему следовало давно побежать самому, не дожидаясь бича. Вас полюбят, и полюбят сильно, да нельзя им не полюбить вас, если узнают вашу душу; но до того времени вы всех их любите до единого, никак не взирая на то, если бы кто-нибудь вас и не любил…
Уход за больным, по моим понятиям, состоит в том, чтобы поступаться собственными чувствами и желаниями во имя того, чем можно скрасить долгие и тягостные часы болезни.
– Ждать невозможно лишь тогда, когда ничего не делаешь, – заметил Габриэль. – Но я, слава богу, буду действовать, а кто видит цель, тот не заскучает.
Вода и душа человека аналогичны друг другу. И та, и другая несут в себе способность отражать мир.
Перебьются, стало быть, цыгане, сказала щепетильная европейская совесть, отвернулась и занялась более интересными делами. Вроде гомосексуалистов.