Тебя могут ненавидеть, тебя должны бояться, но смеяться над тобой… этого позволять нельзя, насмешников надлежит карать, жестоко, показательно жестоко всем на страх. Над властью нельзя смеяться! А если ты позволяешь насмешки, значит, власти у тебя нет. Утрата власти страшнее утраты денег. Потому что потерянное в одной неудачной сделке можно компенсировать другой, уже удачной, но потерянную власть вернуть невозможно. А без власти… все сделки станут неудачными. Бывший властитель – покойник. Даже если тело ещё живо. И тишина за дверью уже не почтительная, а мёртвая.
Не откладывай то, что можно сделать немедленно. Как и не делай сразу того, что нужно сделать позже…
Инстинкт самосохранения превалирует над всеми остальными у всего живого, без различия расы, пола и возраста. Его не обманешь никакой идеологией.
– Нет, Рассел, я лучше застрелюсь, чем лягу со спальником. Ещё неизвестно, что хуже.
– Ты преувеличиваешь.
– Вот как? – Эдвард насмешливо щурит глаза. – Не строй наивнячка. Такой ты, понимаешь ли, первачок, спальника в Паласе только и видел, – и становится серьёзным. – Ты же не хуже моего их знаешь. Это же звери. Жестокие, мстительные, злопамятные. И спальницы не лучше, Рассел, даже хуже, они коварнее.
– И кто их сделал такими?
– Мы, Рассел, – смеётся Эдвард. – Разумеется, мы. Но мы же и расплачивается за это. За удовольствие надо платить. За всё надо платить, Рассел. Бесплатного не бывает…
Земля велика настолько, что всегда можно на кого-нибудь наткнуться. И лучше, чтобы этот кто-нибудь был добрым знакомым.
Что ж, дело сделано и его не исправишь, как сказал шериф, перепутав приговорённых.
— Для его же пользы? Разумеется, арестуем, засунем в одиночку, допросим и расстреляем. И всё для пользы.
— К хорошему человек привыкает сразу и успешно, а к плохому всю жизнь и неудачно.
Эркин усмехнулся.
— Это если плохое и хорошее чередуются. Я вот долго думал, что белых, как и нас… в питомниках разводят. Только называются эти питомники семьями.
— Ну, ты даёшь! — не выдержал Андрей.
— Бери, раз дают, — огрызнулся Эркин и продолжил: — Я ж до четырнадцати в питомнике жил. Потом… словом, семью я в двадцать лет увидел, когда в имение попал.
Эркин поёрзал щекой по подушке. Тело было лёгким и сильным. Он мог бы ещё. Всю ночь. До утра. И потом. Но Жене надо отдохнуть, выспаться. И каждый раз он не помнит себя, теряет. Никогда с ним такого не было. Никогда. Слышал о таком и не верил. И в первый раз у него было… тогда… с Женей… ещё в Паласе. И опять не поверил. Даже не думал об этом. И вот опять… Каждый раз. И помнит ведь. Где он, что делает, как делает… и всё равно… теряет. Со спальницей той, с мулаткой ни разу не потерял. Работал легко, играючи, всё получалось, а вспомнишь… И будто впрямь смену отработал, даже Палас потом снился. А с Женей… Что ж, получается, Фредди правду сказал: «Сам другой, и всё другое».
Она гладила его плечи, спину. Не горячила его, не распаляла себя, нет, он же всё это знает, почувствовал бы, нет, это другое, совсем другое. И опять… опять эта же горячая волна, туман перед глазами, и только Женя… Всё тает, расплывается, и только руки Жени на его теле, только глаза Жени, и тело Жени под его руками, а больше ничего нет, и не надо ему ничего… не надо… не надо…
Раз ввязался в игру, выигрывать надо.
Когда голоден, вкуса не разбираешь.
Эркин лежал неподвижно, ощущая, как просыпается, наливается силой его тело. Испытанное ночью ушло куда-то вглубь, оставив странное чувство… не то, чтобы недовольства собой, нет, он был доволен и собой, и ею. Он всё смог, владел своим телом, всё было по его воле. И она… красивая, ловкая, умелая. Не сравнить с беляшками. Было легко, приятно… И… и что-то не то. Не так. Не так как… Женя! Нет, не надо сейчас. Потом.
вещи оказались долговечнее людей. Вещи всплывают. А люди… никогда.
— А ты думал?! Ты раскрутку, полную, у раба видел когда? То-то. А я видел.
— Их же… стреляли.
— Верно, я и стрелял. Было дело. Только они не покорялись, с этим «нет» и уходили. Понял? Я в проигрыше оставался, а не они.
человек может менять адреса, занятия, документы, сменить себе всё, пластическую операцию сделать, но его прошлое всегда с ним. Как бы он ни конспирировал и маскировался, его выдадут мелкие машинальные движения, реакции, лексика… То есть, он сам.
не знаешь, так и не лезь, целее будешь
Сказал — сделай. Не можешь — не обещай.
все бабы шлюхи. А многие ещё и стервы. А остальные — дуры.
кабы не было дураков, умным бы жилось совсем плохо.
Ловля бабочек на минном поле — утомительное занятие.
Дураки не срывались. Покорно всё терпели, не понимая зачастую, что с ними делают. Дурак не бунтует. Лжёт, ворует по мелочи. Раб. Джонни прав — те все дворняги, шакалы. А это волк. Волка не приручишь. Редко кому удаётся с таким справиться.
Прошлое тяжело, будущее неизвестно. Нам остаётся жить настоящим.
Оказывается, все переживания у Золушки после Бала. Из-за неразумно розданных авансов.
У каждого своё. И не нарочно заденут, так всё равно больно.