— Я тоже скучаю, Грей. — Да? И еще вот что. — Что? — Увидимся сегодня в моем сне, — медленно и хрипло произнес он.
— За что? — пробормотала она про себя. — Зачем ты это делаешь?
— Прошлой ночью…
— О, пожалуйста. — Боже, с нее довольно его сожалений. — Ты вообще в курсе, что мы живем в двадцать первом веке? Я имею в виду, что у нас есть электричество, автомобили, Интернет…
— Джой, послушай меня…
— Что мы пережили нечто под названием сексуальная революция…
— Да будь она проклята…
— После которой — если ты не знаешь — секс перестал быть чем-то особенно важным. Так что, если ты подцепил девственницу…
Теперь он действительно выругался. Громоподобно, четырехэтажным.
— …ты не обязан делать глупости. К примеру, предлагать мне выйти за тебя.
— Ты закончила?
Джой вскинула голову. Уставилась на него.
— На самом деле я только начала.
— Грей!
Он поднял голову. В его прикрытых глазах возникло сомнение.
— Я не слишком тороплюсь?
— Я люблю тебя, — выдохнула Джой.
— Что? — Его глаза распахнулись от неожиданности.
Джой поморщилась. О нет. Кажется, не надо было этого говорить.
Взглянув на Грея, она поняла, что не только ее это огорчило. Боже! Еще чуть-чуть, и его лицо можно снимать в Голливуде как маску ужаса.
— Позволь мне дать тебе маленький совет, Джой, — сказал он. — Подумай хорошенько, прежде чем пытаться привлечь мое внимание. Я не тот хороший парень, которого можно дразнить безнаказанно.
Джой едва не уронила свой бокал, когда он, взяв бурбон, тут же резко поставил его назад.
Она сделала глубокий вдох.
— А что, если я не дразню? — спросила Джой.
Тем не менее человек, рискнувший сунуться между ними, заслуживал мести. Все, чего хотелось Грею, это перекинуть Джой через плечо и унести ее как можно дальше от этого ублюдка. Например, в Канаду. Или на Аляску.
Забравшись в катер следом за ней, Грей запустил двигатель. Мощный рев наполнил помещение, затем сменился ритмичным, почти сексуальным пыхтением. Господи, да он по-настоящему запал на нее. Грей водил этот катер уже много лет и никогда не находил в нем ничего эротичного.
Она была такая молодая. Ну, может, не совсем юная, но такая чистая. Такая невинная. Такая бесхитростная. В ней была та свежесть, которая заставляла его чувствовать себя так, словно он должен вымыть руки, прежде чем позволит себе дотронуться до нее.
Черт! Из-за этой ее невинности он чувствовал себя старым и грязным. Грязным после всего, что он делал. Старым, потому что не мог предложить ничего, кроме своего цинизма и непомерных амбиций.
По-настоящему зима начиналась только тогда, когда бабушка доставала зимнюю одежду. Зимняя одежда состояла из шубы, шапки, валенок, рейтуз и варежек на резинке. Шубы и шапки, а по возможности и всё остальное, передавались из поколения в поколение - я донашивала заботливо запасенные тетушкой ещё двенадцать лет назад шубы и шапки старшей сестры. Мелкий, в свою очередь, наследовал их после меня. Когда по утрам у него было плохое настроение, он заявлял, что не будет "поддевать девчачьи колготы" и в садик не пойдет. Но все, включая его самого, знали, что этот бунт - искусство ради искусства. Обычно всё заканчивалось, когда дедушка говорил Мелкому, что настоящий мужчина встречает удары судьбы с открытым забралом, даже если эти удары столь ужасны, как необходимость надеть зелёные штопаные колготы.
- Бабушка, - спросила я, - есть средство, которое помогает от всего?
Точнее сформулировать я не могла. Бабушка подошла ко мне, и я уткнулась ей в руку. Рука была мягкая, посыпанная мукой, и пахла корицей и валерьянкой.
- Есть, - сказала бабушка. - Чай с мятой и мёдом. Ну и немного поспать. Я - старая, и я врач, так что я точно знаю.
Чтобы снова стать самим собой, нужно уметь сопротивляться, но теперь этому не учат.
Заканчивая последнюю главу романа, я размышлял о значении слова «надежда». Раньше мне не приходилось задумываться над подобными вещами.
В современной Японии принято считать, что само понятие «надежда» – явление отмирающее. Надеяться можно, только если ты попал в трудное положение и тебе хочется верить, что завтра будет лучше, чем вчера. Ожидание, вера в лучшие времена присущи всем заключенным, узникам лагерей и вообще любому угнетенному человеку. Этот вопрос никогда не стоит перед представителями правящих классов или диктаторами. Больше всех надеются дети, ибо живут будущим.
Проблема нынешнего японского общества заключается в том, что оно не принимает реальность такой, какая она есть на самом деле. А для государства, которое не может адекватно оценивать свое настоящее, нет и будущего.
Иными словами, на наших глазах заканчивается целый исторический период, когда надежда на лучшее была краеугольным камнем общественного сознания. Отказываясь от этого понятия, общество теряет свою защитную функцию. Надежда становится личной проблемой каждого человека. Мы погрязли во лжи и заменяем веру риторикой.
Возможно, тот, кто сознательно отрекается от мира, в действительности стремится избавиться от этой лжи.
Рю Мураками
Сеть прежде всего губит людей рисковых, неспособных к самосовершенствованию. Заболев, такой человек уже никогда не выздоровеет, если не прекратит пользоваться Интернетом.
... для обреченного на смерть всякая реальность кажется не более чем шелухой, покрывающей этот мир... Обреченный на смерть лишь убивает время в ожидании своего конца.
Потом у коробки отломился кусок крышки, и камни стали пропадать. Уихара не выбрасывал их, не дарил, их никто не воровал, но тем не менее они исчезали один за другим. Уихара считал, что так происходит потому, что камни потеряли свои места. А всякая вещь, потеряв свое место и имя, непременно исчезает.
Инстинкт убийцы, убийцы, получающего удовольствие при виде чужих мучений, все еще жив. Каждый из нас обладает им в полной мере.
Да, такое с ним часто случалось: говоришь-говоришь с человеком, а потом понимаешь, что самого важного так и не спросил.
Всякая вещь, потеряв свое место и имя, непременно исчезает.Сеть прежде всего губит людей рисковых, неспособных к самосовершенствованию. Заболев, такой человек уже никогда не выздоровеет, если не прекратит пользоваться интернетом.Только отринув тщету этого мира, Уихара мог видеть жизнь во всех ее мельчайших подробностей. Зажатые в рамках общественных отношений люди переставали понимать смысл своего существования.
Как это прекрасно - идти куда-то, когда у тебя есть ясная и определенная цель.
Зажатые в рамках общественных отношений, люди переставали понимать смысл своего существования.
Забудь о боли, и боль забудет о тебе..
Видно, дело идет к тому, что мы будем просто вынуждены войти в настоящий симбиоз с электронными надстройками, будем носить их на себе, как одежду, или под кожей, как сейчас носят кардиостимуляторы, станем некими «киберсимбами», но, все же, — не киборгами с встроенными прямо в мозг процессорами. Человек станет ощущать электронные надстройки такими же необходимыми, как очки, как наушники, и более того - как часть себя. В этом смысле человек просто оснастится дополнительными ресурсами, станет Человеком дополненным — Homo Augmenticus.
Самое интересное, если повторить эксперимент месяц спустя, и тому же тестируемому участнику навязать обратное мнение, то это почти никогда не удается. Навязанное социумом мнение оказывается намного более устойчивым, чем сформированное индивидуально.
Выходит, мы до сих пор не знаем, что такое мысль?
... идея, что какие-то суффиксы означают исключительно жен, относится к т. н. наивным представлениям о языке. Короче, является городской легендой. Правда, крайне живучей.
Синдром ожидания мужчины-деятеля все еще работает.(...) Виноват не язык, а реальные стереотипы, сохраненные в нашем сознании.