Даже за день до смерти не поздно начать жизнь сначала.
Жить вообще смертельно опасно: от этого умирают.
- Послушайте. Да ведь я - идиот. Я не разбираюсь в политике! - Вот это и хорошо! Такие люди нам и нужны!
Чем лучше человек пишет, тем лучше он читает, тем больше находит в чужом тексте. Учиться писать стоит хотя бы ради этого.
И пахло яблоками. Осенью. А ещё новой жизнью. Дёрнулся в кармане телефон. И на экране высветилась надпись.
«Будем к вечеру. Твой обалдуй».
Точно обалдуй.
Но и вправду её, Ульяны. Как и дом. И сад. И земля с источником. И всё-то вокруг, пусть странное, слегка сумасшедшее, порой утомительное или даже раздражающее, но…
Её.
И она тоже часть этого всего. Хранительница.
А яблоки в этом году получились удивительно вкусными.
Все знали, что раб, обученный читать и писать, - это бесполезный раб, потому что рано или поздно он сбежит.
Йогурт не может жить вечно даже в холодильнике. Когда он начнет светиться в темноте, выбрасывай его быстренько, хорошо?
Мир - это единое живое дышашее тело, здоровье которого зависит от множества составляющих его клеток...и каждая крошечная клетка - сердце человека...
Запивать можно было «Мюллер-Тургау» 93-го года или того же урожая «Дорннфельдерским». Я, как всегда, взял на пробу красного – и в ожиданиях не обманулся. Немецкие красные вина можно демонстрировать на лекции по виноделию (я тут же ее вообразил): «А сегодня, дорогие слушатели, мы узнаем о свойстве, называемом «структурой» вина. Попробуйте вино в левом бокале. На вкус оно как разбавленный алкоголем фруктовый сок не первой свежести – от первой попавшей на язык капли до последней. Теперь попробуем вино в правом. Сперва – ничего, будто вода. Но потом появляются отчетливые – и весьма приятные – ощущения. Отсутствующее у первого и присутствующее во втором вине качество и есть «структура». Первое вино – хорошее марочное немецкое, второе – посредственное столовое итальянское».
Люди верят в то, что им нужно, или в то, чему посвятили свою жизнь.
В конце концов, мы перебили немцев, но своих, при этом, увы, умудрились перебить в несколько раз больше. Такова наша великая победа!
Драники у нее ни с кем не ассоциировались.
Но в сердце моем была зима, и я искал дверь в Лето.
– Так много нужно учитывать, – поразилась Сара. – Я всегда знала, что сшить хороший квилт непросто, но если проблемы начинаются даже с выбора ткани, как же трудно будет все остальное! Мне становится страшно.
Когда умрет мой мозг, умрет и мое «Я». «Я» — это мимолетный электрохимический танец, сотканный из несметного количества бит информации, которая, как утверждают физики, материальна. Никому не известно, во что превратятся эти бесчисленные фрагменты информации, разлетевшиеся во все стороны после моей смерти. Раньше я надеялся, что они превратятся в древесину и листья дуба. Сейчас, наверное, что они станут грецкими орехами и яблоками в саду у дома смотрителя шлюза, если мои дети развеют там мой прах. Таким образом, нет рациональной причины бояться смерти. Как можно бояться пустоты? И тем не менее подобная перспектива меня пугает. Меня также глубоко возмущает тот факт, что я никогда не узнаю, что произойдет дальше — с моей семьей, с моими друзьями, с человечеством в целом, в конце концов. В последние годы мой инстинктивный страх смерти принял новую форму: я боюсь безнадежно заболеть и оказаться на попечении безымянных врачей и медсестер, которые работают посменно в гигантской больнице, напоминающей завод, и толком меня не знают. Либо, что еще хуже, умереть невменяемым в доме престарелых.
Жизнь выглядит унылой, ограниченной и бесцельной, когда можно уложить все имущество одного человека в чемодан, сундучок или ящик.
Каутский возражает Кунову: нет, империализм не есть современный капитализм, а лишь одна из форм политики современного капитализма, и мы можем и должны бороться с этой политикой, бороться с империализмом, с аннексиями и т.д.
Возражение кажется вполне благовидным, а на деле оно равняется более тонкой, более прикрытой (и потому более опасной) проповеди примирения с империализмом, ибо «борьба» с политикой трестов и банков, не затрагивающая основ экономики трестов и банков, сводится к буржуазному реформизму и пацифизму, к добреньким и невинным благопожеланиям. Отговориться от существующих противоречий, забыть самые важные из них, вместо вскрытия всей глубины противоречий — вот теория Каутского, не имеющая ничего общего с марксизмом.
Дом там, где ты автоматически подключаешься к Интернету.
- Популярность строится на том же хрупком фундаменте, что и любой политический капитал - на доверии. Не важно, насколько политик симпатичен или харизматичен, главное - что он пользуется доверием избирателей.
Как это ни удивительно, во всем мире время шло своим чередом. Во всем мире, который не ждал, что будет дальше.
Чуткое молчание – оружие, которое повсеместно недооценено в мире.
И Англия и Америка, крупнейшие и последние — во всем мире — представители англо-саксонсксй «свободы» в смысле отсутствия военщины и бюрократизма, скатились вполне в общеевропейское грязное, кровавое болото бюрократически-военных учреждений, все себе подчиняющих, все собой подавляющих.
Задумчиво помедлив, отчего я непроизвольно качнулась сама, инстинктивно стремясь ощутить внутри себя движение, он убрал руку.
– Смажу тебя, – сообщил мне негромко, – на случай, если пораню: быстрее заживет и легче тебе завтра будет.
В необходимости последнего я была уже не уверена, поскольку почувствовала, что и так начала влажнеть, пока глубоко внутри, но... раньше со мной и этого не случалось. Старх, быстро обмакнув пальцы в свою универсальную мазь, вновь скользнул ими в меня и снова сделал это решительно и быстро. Я опять непроизвольно дернулась, ощутив сразу возникшую от его движения ноющую тяжесть внизу живота. И тут же подалась бедрами вверх и потерлась собой о его запястье, чем только усилила требовательный зуд внутри.
Великая сила требует великого смирения. Чем больше дано, тем больше приходится бороться с собой. Слабому противостоит мир, сильный противостоит самому себе. Но и сильнейшему нужна опора не слабее его - иначе можно рухнуть, разрушив себя.
Как говориться, самое лестное в лести то, что тебя посчитали достойным лести.