Но мы создали нашу культуру, в центре которой были люди. Люди — живая кровь любой компании (нравится это соседям или нет), о них нужно заботиться и чествовать их снова и снова!
Настала пора сделать чистосердечное признание: иногда я мечтаю о том, чтобы стать обычной девушкой. Даже представляю себе ее: она выглядит совсем как я, и так же разговаривает, но это не я. И понятно почему: у нее такая открытая улыбка, и ее так легко рассмешить, прямо как Линдс. Ей не нужно таскать серебряное кольцо и нелепый заржавленный ключ. Она не умеет читать прошлое и не охотится за не упокоенными мертвецами. Иногда я представляю себе, как она занимается обычными, житейскими вещами. Запихивает учебники в школьный ящик. Валяется в шезлонге у бассейна в окружении подружек, которые купаются и щебечут о том о сем, а она перелистывает глупые девичьи журналы. Сидит на диване и смотрит фильм, а подруга пытается забросить в ее открытый рот зернышки попкорна. И почти все время промахивается.
Она устраивает вечеринку.
Идет танцевать.
Целует парня.
И она так… счастлива.
М.Так я зову ее, эту обычную, несуществующую себя.
— Из всех твоих дел ты ничего не доводишь до конца. Мать ты никакая, вдова тоже никакая, и гулящей тебя не назовешь, и даже ничьей любовницей – я просто ревную, ревную тебя, и даже не к этим идиотам, а к бесплодно растраченному времени – и одно всегда останется неизменным: мужчина не может больше сделать для женщины, чем предложить ей выйти за него замуж.
И все равно человек останется самым опасным из зверей
- Как ты меня нашел? - Как ты узнаешь, где чесать, когда чешется?
Не имеет значения, какой будет наша собственная судьба, пока мы лицом к лицу встречаем ее с предельной отрешенностью.
Бывает так – вокруг так много народа, а ты не замечаешь никого, кроме одного-единственного лорда; слышен шум голосов, но ты воспринимаешь их отдаленным шелестом листвы на деревьях, и все кажется смазанным, нечетким, нереальным… Все, кроме него. И уже ничего, абсолютно ничего не имеет значения, кроме загадочного мерцания его черных, как само Темное Искусство, глаз. И когда эти глаза смотрят на тебя, такое ощущение, что ты все делаешь правильно, абсолютно правильно, его взгляд как истина в последней инстанции, и потому безоговорочно веришь, что в данный момент ты самая красивая, самая любимая, самая желанная – его леди. И не в силах отвести взгляд от него…
Хотя совершенство недостижимо, но оно может быть хорошим ориентиром, поэтому стремитесь к совершенству.
— Сын всё считывает. Если видит тебя злым и расстороенным то сразу решит, что это из-за него. Держи форму. Наорал? Извинись. Выгорел? Отдохни. Не геройствуй. Герой нужен в кино, дома нужен взрослый адекватный человек.
Было ли бы на свете столько горя, если бы среди людей царила честность и настоящее милосердие?!. Даже физическое здоровье, – разве оно большей частью не зависит от самого человека? Ведущий жизнь спокойную, без излишеств и пагубных животных страстей человек, который бережет свои телесные силы, долго остается молодым; аура его расширяется, становится все светлее и прозрачнее, и снопы чистого света духовного пропитывают и согревают его. Такой человек очень мало подвержен, хотя бы например, заразе, так как сам собой, благодаря чистоте своих излучений, представляет уже сильную дезинфекционную машину. О, если бы люди имели понятие, сколько силы и света выделяют они при благородной духовной работе! Умственный труд создает особый химический состав, соответственный представлениям, какие творит его мысль. Эта флюидическая материя поднимается спиралью и чрезвычайно быстро обвивает человека, омывая его, будто он стоит в центре фонтана. Но эти флюидические волны бывают теплы, ясны и живительны только в том случае, если работник выражает возвышенные и чистые мысли, творит картины, говорящие об идеале; обратно, эти волны – темны, холодны и возбуждающи, когда мысль писателя вызывает одни лишь циничные образы, или такие представления, которые дразнят низменные инстинкты и будят зверя в человеке.
Моя жизнь слишком интересна, чтобы лгать.
Можно добавить – и ни о каком другом великом герое, какие приходят мне на ум, такого не скажешь, – что Персей и Андромеда жили-поживали да добра наживали. Сын Персея и Андромеды Перс стал патриархом народа персов.
Прожив долго, Персей с Андромедой удостоились высшей награды, какая перепадает от Зевса смертным, их взяли на небо – созвездиями. Персей и Андромеда вместе присматривают за неукротимым потоком своих детишек-метеоров – ПЕРСЕИДОВ, их до сих пор видно и нам – раз в год они щеголяют в ночном небе.
Насколько мне помнится, официальный ответ философии на вопрос о свободе воли говорит, что таковой не существует. Имеется всего лишь иллюзия свободы воли, поскольку причины нашего поведения столь сложны, что мы просто не можем их расшифровать. Если у тебя имеется ряд костяшек домино, которые поочередно падают, ты всегда можешь сказать: эта косточка упала потому, что вон та ее толкнула. Но если у тебя имеется бесконечное число костяшек, которые можно проследить в бесконечном числе направлений, ты не угадаешь, где началась причинно-следственная цепочка. Потому-то ты и думаешь: эта костяшка домино упала потому, что так ей захотелось.
Она сказала, что нет такого способа на земле, путем которого мы могли бы приказать кому бы то ни было или самим себе набирать знания. Это дело медленное, и тело в должное время и в должных обстоятельствах безупречности само ускоряет накопление знаний, без вмешательства желания.
Всякая преданность божеству, либо концепции, либо общему принципу, которая ставит повиновение кому-то или чему-то превыше справедливого обращения с невинным человеческим существом, есть зло.
Ничто не имеет особого значения, поэтому человек знания просто выбирает какой-то поступок и совершает его. Но совершает так, словно это имеет значение.
— Не спорь со мной. Лучше — бойся. — Олег вздернул голову Натальи вверх, приблизив ее лицо к своему так, что они чуть ли не соприкасались. Но при этом он не кричал, не рычал, он говорил максимально спокойно, прекрасно осознавая, что так информация, излагаемая им, дойдет до самого нутра собеседницы. — И помните о том, что всему на свете приходит конец, в том числе и нашему терпению.
Я никогда не думал, что можно стать героем только потому, что пробудешь десять дней на плоту и вытерпишь муки голода и жажды. А ведь ничего другого я не мог сделать.
Даниэль несколько секунд с болью смотрел на нее. Как глупо это было, как неправильно и глупо, но он не мог оставить ее сейчас, не мог и не хотел жить без нее даже такой, юной и наивной, словно заново рожденной, рядом с которой он будет стариком.
— Послушайте меня, — предложила она, — послушайте. Вы знаете о жизни не больше ребенка. При первой нашей встрече мне показалось ужасным, что столь талантливый человек так живет. Нет, дайте сказать, не выводите меня из себя. — Эндерби что-то пробормотал из рубашки. — С женщинами никаких дел не имели, — продолжала она, — и ни во что не верили, и не чувствовали своей ответственности перед обществом. О, я знаю, всему этому была замена, — едко намекнула она. — Грязные фотографии вместо плоти и крови. — Эндерби повторял прыгучий танец, на сей раз с брюками, хмурясь и краснея. — Общество, — громко, красноречиво сказала она, — для вас съежилось в самое малое помещенье в квартире. Разве это жизнь для мужчины? — строго спросила она. — Разве это жизнь для поэта? Разве так вы надеялись создать великую поэзию?— Поэзию, — повторил Эндерби. — Не говорите мне о поэзии. Я все о поэзии знаю, большое спасибо, — всхрапнул он, как бык. — Но позвольте мне вот что сказать. Никто не обязан принимать общество, женщину, религию, или еще что-нибудь, никто. Что касается поэзии, она для анархистов. Поэзию делают бунтари, изгнанники, аутсайдеры, творят ее по своей воле, без всякого там овечьего блеяния "браво" папе. Поэтам не нужна религия, равно как не требуются, черт возьми, сплетни в компании за коктейлем; это они рождают язык и мифы. Поэты ни в чем не нуждаются, кроме самих себя.
Будущее ещё не наступило, прошлое уже ушло. Живи и не переживай из-за того, что ты не в состоянии изменить.
-Это что, похвала? Впервые слышу от вас подобное. -Чудеса все-таки случаются.
Если человек слаб, его легко сломать, но если сломанный человек найдет в себе силы, чтобы снова собрать себя воедино – он станет непобедимым.
Все эти чудесные имена, все эти блистательные ребята – Константин Симонов, Евгений Долматовский, Борис Слуцкий – военкоры, политруки, бойцы, – они чуяли под собой, над собой, вокруг себя войну, причём не только Великую Отечественную, у них все это началось раньше, на всевозможных «аннексиях» – и собственно страну через войну познавали.
«Будет война – поеду на войну», – писал Чехов. Естественно, он поехал бы врачом, как, скажем, в свое время Константин Леонтьев.
В этом смысле что-то надломилось совсем недавно: я даже толком не заметил когда.
Ладно бы ещё пацифисты повылезали бы отовсюду – у этих хотя бы убеждения есть, – нет, какие-то новые, удивительные существа: поэты вне политики, вне войны – ну вроде как не их царское дело обращать внимание на всякую там пулемётную трескотню.
Вы можете себе вообразить Пушкина или Блока, или Есенина, которые сказали бы о себе, что они «вне политики»? Да хоть даже и Бродского. Вне политики, вне империи, вне противостояния. А где тогда?
Живопись лишена звуковой палитры, она может звучать разве что в фантазии зрителя <..>.