Женская красота – опасное оружие в умелых руках. Она с лёгкостью спрячет ум под яркой обёрткой.
Ложь, как лягушка, может раздуваться до такой степени, что ей ничего не стоит заполнить собой всю жизнь.
Ведь когда мы еще жили под владычеством наших родителей, сколько из нас говорили со сжатым кулаком в кармане: «Я никогда не буду таким, как моя мать, как мой отец». Однако ты станешь с большой вероятностью именно тем, кем ты никогда не хотел становиться. Отвергнутые черты характера и образцы поведения родителей присущи нам, даже если мы их очень стыдимся.
…Ни одну простейшую мысль нельзя донести ни до кого, пока он не будет готов ее принять. Суровая правда. Мысль о ценности и хрупкости жизни – несмотря на ее очевидность для каждого – нельзя вбить в голову никому, пока он сам не столкнется с чем-то неизбежным и роковым. С чем-то, после чего будет уже поздно.
Мужчина не способен понять, что ощущает женщина, когда ее разглядывают.
Иди в дом и возьми книгу, - вместо ответа говорит он. - Я давно не видел, чтобы ты читал. А ведь писателям положено читать.
Мичиган. Мистические были времена. Эра маленьких радостей. Когда на ветке дерева появлялась груша, падала к моим ногам и давала мне пищу. Теперь у меня нет деревьев, и нет ни колыбели, ни бельевой веревки. А есть черновики рукописей, разбросанные по полу – где ночью соскользнули с кровати, там и лежат. И недописанный холст, прикрепленный к стене кнопками, и аромат эвкалипта, неспособный перебить тошнотворную вонь выдохшегося скипидара и льняного масла. В ванной край раковины испачкан предательскими подтеками красного кадмия, а на стене – там, где кисть соскользнула – кляксы. Тут с порога чувствуешь, что в этой жизни все вращается вокруг работы. Бумажные стаканы с недопитым кофе. Недоеденные сэндвичи из кулинарии. Немытая суповая миска. Здесь – радость и расхристанность. Немножко мескаля. Немножко рукоблудия, но в основном работа и только работа.
Вот так я и живу, думаю я.
Свободу необходимо завоевать, но потом её необходимо защищать.
- В тот день, когда я влюблюсь, прошу считать меня дебилом.
– Люси! Подожди меня! – попросила Гермиона, торопясь следом. Люси разочарованно заметила, что и Сэм теперь к ним присоединился – помочь справиться с ламами.
– Как хорошо, что ты тут! – тревожась, произнесла Гермиона. – Вот этой ламе, кажется, на нас плевать!
— Поклянись! — закричал какой то старик.Максимов усмехнулся и произнес на память клятву из корана:— «Клянусь горою, клянусь писанием, начертанным на развернутом свитке, клянусь населенным домом, клянусь высоким небесным сводом, клянусь взволнованным морем: действительно казнь от господа твоего поразит, и никто её не предотвратит».— Правильно! — сказал пораженный старик.— Он действительно шайтан! Шайтан! — раздались испуганные голоса. — Откуда русскому знать коран?
Зоб пожевал губами. Как бы это складнее высказать… А впрочем, дерьмо все равно дерьмо, какие розочки из него ни лепи.
« - Нам не всегда нравится то, что нам подходит, - сказала она. - Особенно поначалу.»
Когда друг за дружку держишься, легче жить. Жаль, люди об этом забыли.
Я не хочу уходить, но слишком люблю тебя, чтобы остаться.
– Вы чудак, Филипп Александрович, – убеждал Потемкин, и исхудавшие пальцы его играли, как у пианиста, – вы все еще видите в нас беспочвенных босяков, посягнувших на историю. Вы заражены старыми, российскими масштабами… для вас и Петр катастрофа! Ха, босяки правят богами… так? Но, даже минуя огромные социальные смыслы, кто, кто из прежних русских буржуа мог бы затратить тридцать миллионов на целлюлозный комбинат?– Пока только шесть, – веще и сухо поклонился Ренне и глядел не в глаза, а куда-то в пестренький поясок Потемкина. – Вы живете сто лет спустя – я теперь – я инженер – я заведующий лесозаготовками. Техника не любит наивных – вы хотите высшую математику заменить элементарной. Может быть – вы пишете стихи?
Разумеется, это был просто сексизм, причем особенно ядовитая его разновидность, поскольку порождалась она технарями, искренне считавшими себя слишком умными, чтобы быть сексистами.
— Сева, а я теперь всегда-всегда буду летать?
— Пока не вырастешь.
— А потом?
— Потом пыльце герани тебя будет уже не поднять. Хотя… если не повзрослеешь всерьез…
— Как это?
— Ну как, как… Знаешь, в детстве очень многие с гномами дружат, а потом вырастают и говорят, что это были детские игры и выдумки. Или вообще забывают.
— Я не забуду.
Сердце Станхенга билось в его объятиях. Аргон пообещал себе, что его сердце будет биться с ним в унисон столько, сколько продлится его жизнь.
— Тебе не хватает одного, — задумчиво сказал Санин.
— Чего же?
— Взгляда настоящего на жизнь… Ты вот тяготишься однообразием своей жизни, а позови тебя кто-нибудь бросить все и пойти куда глаза глядят, ты испугаешься.
— Куда? В босяки? Хм!..
— А хоть бы и в босяки!.. Знаешь, смотрю я на тебя и думаю: вот человек, который при случае способен за какую-нибудь конституцию в Российской империи сесть на всю жизнь в Шлиссельбург, лишиться всяких прав, свободы, всего… А казалось бы, что ему конституция?.. А когда речь идет о том, чтобы перевернуть надоевшую собственную жизнь и пойти искать интереса и смысла на сторону, сейчас же у него возникает вопрос: а чем жить, а не пропаду ли я, здоровый и сильный человек, если лишусь своего жалованья, а с ним вместе сливок к утреннему чаю, шелковой рубашки и воротничков?.. Странно, ей-Богу!
Выгляните на улицу: заря встаёт.
Ну и что?
Время идти домой, ложиться спать.
При чём тут время, я уже не девочка.
Это не вопрос времени, а вопрос света.
Что за чушь вы несёте?
При таком свете правильно будет вернуться домой, он как раз для этого и создан.
Свет?
Нет лучшего света, чтобы очистить себя. Идёмте.
когда люди получают возможность приблизиться к смерти на безопасное для себя расстояние, они ее не упускают.
Чувствовать буквы и читать их не только глазами, создать в себе истолкователя немого языка человеческих инстинктов - вот ключ к тому, что-бы ясным языком говорить с самим собою.
Приходите ко мне сегодня. У нас не будет завтра.
— Только глянь, — останавливаясь, проговорил Шарлей. — Церковь, корчма, бордель, а между ними кучка дерьма. Вот парабола человеческой жизни.